No Romeo. No Juliette.

Черти чтоб его подрали. Бесстыжестью глаз Ше Ли воззрился на тебя, языком подцепил пирсинг под губой. И ты в ответ уставилась на него во все глаза, замерла бездыханно. Совсем как кролик в удавке змеиных мышц. — Надави ещё… — Ты дурак?!  — Почему «дурак»? Просто тебя хочу. Твой гнев на секунду спотыкается об его откровенность. Она вонзилась тебе между ребёр, раздербанила сердечные волокна — провокатор хренов Ше Ли, он до костей и мяса честен пред тобой. А когда честность такая нагая, как можно от неё отворачиваться?  Но честность его грязная, в противовес тем чувствам, что ты несла ему навстречу. Одной его фразы оказалось достаточно, чтобы вскипятить в тебе кровь. Нежность твоя, пережившая метель, растаяла у его ног, зазвенела весенней капелью от жара твоего возмущения. Он растоптал её, размазал в своём бездушном садизме. Падший человек. В порыве бешенства хочется встать и уйти, но ты остаёшься, мучаясь одним единственным вопросом — когда Змей успел вгрызться в твоё сердце? Разомкнёт если клыки, то ты захлебнёшься кровью. Ладонью бледный бархат щеки приглаживаешь в задумчивости. Очередная попытка понять, кто перед тобой — человек или монстр? Одним движением хотелось бы стереть всю его напускную наглость, но сколько остриё скул ни обводи, ничего во взгляде Ше Ли не меняется. Мурчит котом большим, замирает на мгновение, вбирая всей кожей твою ласку.  А потом секунда твоей слабости проходит. Затрясло тебя. От запаха его беспомощного, домашнего и чистого, от его хриплого «ещё», от того, как легко он превратил твой праведный гнев в своё личное развлечение. Ше Ли же ни разу не раскаивается. Сидит в этой серой пустой тюрьме своей комнаты и по-хозяйски играет твоими эмоциями, венчая тебя словом «малыш». В голове рассыпались градом мысли, каждая другой тяжелее, аж бьётся больно. Как он смеет быть притягательным и невыносимым одновременно? Как он смеет гнать твоё сердце испуганным зайцем, когда ты должна его проклинать? Как он посмел мучить тебя неопределённостью, не звонить, не писать…  Обида на Ли встала во весь рост. Так холодны были дни без этой чёртовой ухмылки, но сейчас, в праведном гневе, тебе захотелось её стереть с его лица. Пусть Ли знает, пусть понимает твою уродливую тоску по нему на доступном ему языке – на грязном языке физической боли. Ладонь взлетает, и ты вдруг сама себе не хозяйка — тело в тряске горечи реагирует быстрее мыслей.  Наотмашь и звонко звучит твоя пощёчина, а после оседает в мёртвой тишине. Глухо по спинке дивана скатывается твоя душевная боль, растекается по его широким плечам, целует багровым пятном его щеку. Голова Ли дёргается в сторону, светлые пряди чуть взметнулись. Мгновенно расцветает след на наглом лице — твоя девичья едкая месть наклейкой яркой легла на бледность его кожи. Ответом тебе стал сухой смешок: Ли совсем не больно. Садист, он слизал нектар твоей ненависти со своих губ, и в этом жесте одном ты увидела столько животного кайфа, что стыд ошпарил щёки. Дьявол, он же не разозлился! Он только возбудился. Почти сразу рука с наручником на запястье взмыла вверх — Ли сковал в пальцах твою кисть, вырывая из тебя тягучий и испуганный вздох. Рывком на себя потянул, вжал в грудь, где под тонкой футболкой бешено колотилось сердце. Непослушное, оно хозяина выдало, отбивая торжественный марш в твою честь. — Я балдею, — выдохнул он в твои приоткрытые губы. Вместе со словами яда своего впрыснул, подкармливая тебя привычной дозой.  Хватка Ли тебе привычна, родной стала тюрьма этих жилистых рук. Одним голодно-рваным движением тебя вколачивают в бёдра. Вот она, грубая физика пошлости в телодвижениях Ли. Сядь ближе. Коснись. Прочувствуй его дрожь, потрись собой об его вожделение. Сантиметры отчуждения сегодня тебя не спасут, да и ищешь ли ты спасения? Тебе ведь самой нравится та дичь, что втиснулась между вами. — Я так рад, что ты здесь, — шёпот обжёг жаром ухо, пробрался бархатными колючками под кожу. — Ты разве не скучала по мне? Я вот скучал. Как же я скучал по тебе…  Одержимому многого не надо, а ты его в этом не смей упрекать — Ли поспешно носом зарылся в изгибе твоей шеи, жадно прикусил ключицу. Ладонью свободной твои ягодицы смял до жгучей боли, случайно ногтем разодрав тонкий нейлон колготок. Язык юркий слизал твой запах, а ты в ответ только громко молчала, не в силах подавить шумные выдохи. Остервенелая нужда на кончиках пальцев, недвусмысленные движения мужских бедёр навстречу — всё это сплошное бесстыдство, но и ты сейчас не свята.  Губы рвано скользнули к твоей груди, пробудив в тебе память о других и об их вечном желании обладать. Под коростой закровоточила старая рана, треснула под напором Ли. Если ты для него особенная, почему его ведёт обычный мужской голод? Почему там, где ты захлёбываешься в нежности, есть место для похоти? В голове мелькнули светом болезненным воспоминания, и ты ощетинилась, ладонями уперевшись в худую грудь. Затошнило до осязаемого привкуса — на корень языка легла горечью мысль: Ше Ли такой же, как все. Как все. Точно такой же. Ты в сугробах к нему шла, тонула в самобичевании, чтобы обнажить душу, а он обнажил твою грудь. Какая же грязь… — Ты не скучал. Ты ушёл! Ты как все, Ше Ли! Своё неполучил и тоже уш—… В глазах Ли вспыхнуло внезапное осознание. Одним неосторожным жестом он вскопал корень всего зла и недопонимания между вами. Он цокнул раздосадованно, свёл светлые брови на переносице.  Нельзя дать тебе взорваться, нельзя доломать то, что вы сумели натянуть между вами за этот последний час. Не зная, как спасти вас двоих, Ше Ли заткнул тебя грубым поцелуем. Зубами царапнул больно нежность твоих губ, вгрызся, заранее сжирая все обвинения. А после замер, в наказание сильнее вжав тебя в свои бёдра, вдавив, заперев ладонями. — Не говори такого больше, — выдал он резко, захлёбываясь в злом порыве. Он никогда тебя не умел читать, но все события и слова, колючие разговоры и твой лепет легли в голове собранной мозаикой. Он тебя теперь понял. Ли и сам был на грани срыва, но важнее теперь не упасть перед тобой лицом в грязь. Ему нужно быть предельно честным, чтобы вновь ничего не испортить, хотя в костях кололось дикое желание снова обо всём умолчать. — Ты же нихрена не знаешь, блять. Слова его злые, колючие. Потому что кощунство от тебя слышать такую ересь. Ли планомерно оседал в твоей жизни, терял достоинство и лицо, чтобы ты несла такую чушь? Дура полная! Или это он дурак, раз ни разу правду в открытую не сказал? Ли остановился в своих мыслях, глядя на тебя так, будто ты только что вырвала ему сердце. — Ты нужна мне. Голая правда, содранная с губ человека, чья натура — скрытность. Истина эта кипятком окатила твои внутренности, из глаз брызнула слезами облегчения. Ли замолчал, в каком-то оцепенении вытирая твои слёзы большими пальцами. Смущение на его лице — редкий гость, но сейчас оно было честнее любых слов. Замолчала и ты. Сквозь слёзы ты наконец-то рассмотрела Ли получше: он стал острее в скулах и явно исхудал в своём одиночестве. Что мести Хэ Тяня не избежал тоже видно — грязно-лиловый синяк был не свежим, но всё ещё горел ярким клеймом чужой силы. Тоска всё это время точила Ли изнутри, хотя с лица он не снимал маску подлеца. Противоречивые чувства терзали твоё нутро. Хотелось хлестнуть насмешкой, что ему, твари такой, поделом. Но ещё сильнее хотелось приласкать его губы в поцелуе.  Ненависть твою он стёр своей изломанной нежностью. Доверчиво белокурая голова склонилась перед тобой, а после он лбом ткнулся тебе в плечо. Изголодался по человеческому теплу. Так мало его было в жизни Ше Ли, только ты одна его грела. И молчание его сейчас больше на приступ боли похоже. Выдохом утопленника, добравшегося до глотка воздуха, он на ладони тебе переложил свою червивую душу. — Я люблю тебя. Прими это. Пожалуйста. ~~~~ Тонкие губы целовали твои запястья — жадно, почти до синяков, до рублёных отметин сминая и всасывая кожу. Одна за другой пуговицы сдавались под напором длинных пальцев, и рубашка твоя белым флагом поражения опала к ногам. Под долгим взглядом нетерпения и обожания Ли ты распустила волосы, а после твою шею измучили жестокой нежностью.  Подло и быстро Змей скользнул к мягкости твоей груди, пальцами очертил кружево скромного повседневного лифа. Оно всё равно сдалось его натиску, а после губы, нежные такие и мягкие, любили и целовали твоё тело, вбирая в свой жар предавшие тебя в возбуждении соски. Рваные, неправильные близости у вас уже были, но настоящей — никогда. И сейчас ласка твоего тела была такой долгожданной и вкусной, что ты приняла её, будто никогда не стеснялась.  Твой страх перед мужчинами пал. Когда-то ими, такими праведными, гонимая, ты сама отдалась в руки чудовища. Непорочная, о чём ты думала, вручая свою невинность человеку без морали? Почему именно ему?  Потому что Ше Ли единственный, кто никогда не лгал тебе. Он не юлил и твёрдо стоял на своём. Никогда не скрывал, какой он гнилой и плохой человек. Никогда, никогда он себя не стеснялся и не боялся наказывать других за их пороки и называть вещи своими именами. Кровать скрипнула тихо под весом ваших тел. Ли уверенно наступал, зная, где тебя целовать и как тебя трогать. Он никуда не спешил, смакуя тепло твоего тела и твой вкус. — Ли, постой. Я никогда ещё… Ше Ли остановился, чуть в локтях выпрямился, поплывшим взглядом огибая твои плечи и вспухшие губы. Светлые кольца локонов легли на затылок, обманчиво из Змея эдемского сотворяя ангела. Твой избранник был красив… — Что такое? — Я девственница. — О, ох. Это… Этот факт о тебе он знал лучше всех. Пока другие поливали грязью тебя и придумывали сплетни о твоей чести, Ли единственный знал правду. Потому что по праву он был первым у тебя, первым, кто посмел тебя осквернить у тебя же дома. Пальцы ещё помнили твой жар, и во снах он всё ещё слышал твои всхлипы. Дьявол во плоти, его ведь ничто тогда не остановило: ни твой отчаянный отказ, ни робкие шаги матери внизу. — Тогда мы не будем.  Ему вдруг вздумалось поиграть в святошу. Так уверенно чеканит тебе свой отказ, скатываясь с тебя. Под голову руки сунул, в широкой спине скинул напряжение. Удобнее, почти невинно заёрзал в жалкой попытке согнать видимый и осязаемый бунт плоти под домашними штанами. Тебя это своеволие взбесило. Ты уставилась аж в неверии в потолок. Удобно же устроился, поганец – почему это ему можно твоими желаниями поступаться, а свои поднимать в абсолют? Отчего не хочет считаться с твоей волей?  — Что?!  — Не время, я считаю. Да и не то место. Гнев вскипятил кровь внезапно: ты подалась навстречу чужому телу, ломая расстояние, которое он пытался жалко отвоевать. И поцеловала, наконец-то сама поцеловала. Увлекла в тягучий плен своих губ, обжигая коротящим психозом. За ладонь перехватила, повела ею уверенно: пусть скользит тепло пальцев по бедру, пусть будет смята беспардонно юбка. Пусть ниже уходит Ли в ласке, к белой кайме твоего белья, срывая с губ протяжное “Ах”. Всеми лёгкими ты выдаёшь своё бесстыдство, выгибаешься в пояснице призывно.  Надоело. Игры в кошки-мышки давно исчерпали себя, остатки недомолвок таяли сахаром на губах. Только сегодня, вновь обретя, ты осознала, что смертельно устала. Устала терять его из виду. Устала притворяться и заниматься самообманом. — Я тебя люблю, Ше Ли. — Шепнула сладко-пошло, не давая и шанса отстраниться. Признание замедлило его пульс. Вспыхнуло золото влюблённых глаз – истина вдарила Ше Ли похлеще алкоголя.  С сухим электрическим треском поползли вниз твои колготки вместе с бельём. Ли избавлялся от преград к твоему телу: короткая юбка задралась, обнажая нежность твоих ног, и он, голодный, прильнул с поцелуем к твоим бёдрам. Сегодня, в снежный день февраля, он тобой опьянел. А ты, сама того не ведая, отомстила, став отражением той вашей первой, грязной близости у тебя дома.