No Romeo. No Juliette.

Хэ Тянь стал первым, кто увидел в тебе человека, а не чужую игрушку. С кем поведёшься — от того и наберёшься ведь, но почему ты шла вразрез его мнению о тебе? Дрянь беспринципная гадюка зубастая — хотел бы обманываться такими мыслями вместе с толпой, но почему-то сводил в хмурости тёмные брови на переносице. Кого угодно в тебе он видел, а куклу Ли — нет. Волком на тебя смотрел, гадал, сигарету за сигаретой терзал, а свои ощущения не понимал. Потому что не знал, чего от тебя ждать. В школе всякое говорили: что ты заноза, что ты проблематичная, что дура дурой. Но сплетням Тянь благоразумно не доверял, от слухов с презрением отмахивался, предпочитая верить своим глазам. А глаза ведь не врали — на лице твоём возле своего же избранника радости не читалось, но и презрения особого тоже. Ну и кто ты ему тогда? Что вас связывает? Точно ли твоё сердце принадлежит Ше Ли? Или ты просто чего-то добиваешься? Подозревать тебя хотелось больше, чем доверять глупой толпе. Странно ведь всё было. Слишком гладко, слишком сладко для подобного уклада дел — почему все вообще решили, что ты стерва, рвущаяся под протекцию Ше Ли? Уж не наоборот ли всё было? Может, это он у тебя на поводке? Как бы не путался в мыслях Хэ Тянь, как бы не пытался не обращать внимания на ваш странный мезальянс, он был тем, кто впервые узрел в твоей отрешённости сильного человека. И не ошибся ведь. Девчонка Ше Ли, ты в тот день встала живым щитом между ним и Тянем. Так руки чесались дотянуться до шеи поганой, задушить, в кровавое мессиво размозжить благородные черты неблагородного лица, только вот ты мешалась. Всем своим присутствием, своим взглядом внезапно испуганным, по-девичьи робким. Зачаровала, ведьма, своей кротостью. Тянь опешил даже: если так страшно тебе, зачем вообще лезла туда, куда не должна? Грязная, зарёванная, ты встретила его у дверей больницы. Падал крупными хлопьями беззаботный снег, холодный флюоресцентный свет бил тебе в спину, подсвечивая всю твою… Беспомощность. Беззащитность. Почему ты выглядела так же жалко, как и Мо на больничной койке? Драный веер слипшихся мокрых ресниц, заледеневшая дорожка слёз на щеках. Колготки рваные на коленях, рукава пальто в кровавых разводах, под ногтями запеклась ржавчина. Где-то заворочалась в мужской груди жалость и испуг за тебя. Что-то едко-кислое, похожее на тревогу, осело на корне языка. Тянь в одном шаге оказался рядом. Что-то нашептало ему забрать тебя с собой, забыть все его неверные домыслы о тебе, узнать всё, что ты видела и знаешь. Тянь не только добрыми помыслами одержим — ему злость кипятила кровь. Месть алой тряпкой застелила глаза. «Накажи всех, кто коснулся Мо», — шепчет внутренний голос. Нутро жгло клеймо ревнивого собственника. Никто, никто не смеет трогать его Мо. Слов вслух сказано не было, но между вами заговорила молчаливая, прерываемая треском одежды, тихая борьба. Тянь подхватил тебя за локоть с намерением увести, но ты уверенно вырвалась. Два шага назад — и ты вжимаешься в грудь того, кого обычно видеть не желала. Лицо прячешь, размазывая соль своих слёз по чужой куртке. Зубцы куртки впиваются в щёки голодно, не теплом, а холодом улиц и сигаретным дымом пышет ткань, но под ней гулко забилось удивлённое сердце. Ше Ли заулыбался криво. Себе не верит, пока бережно ладонью ведёт по твоему затылку. В волосах пальцами запутался, перебирая в кончиках шёлк своего сокровища. Громко, напоказ вдохнул твой запах. Губы тонкие, змеиные, потрескавшиеся, коснулись твоего виска. Греховно нежное, безнадёжно влюблённое касание. До глубины своей червивой души поражённый, Ли погряз в глубоком молчании. На кончиках белесых ресниц задрожало недоумение и осознание: впервые Ше Ли был выбран кем-то не по принуждению. Впервые, даже будучи неправым, он был кому-то нужным. Ты не подняла на него глаз. То не был просто акт благородства, то было жертвоприношение. Ты устала биться птицей в клетке простого осознания — насилия в твоей жизни было достаточно. Отец. Одноклассники. Ухажёры, что искали не близости души, а алчаные до тела. Ли, что утаивал истинные чувства и мотивы своего присутствия рядом. Мо, что пострадал ни за что. Всеми двигала злость, потому ты и знала — один акт насилия неизменно приведёт к последующему. И круг этот чёртов не разорвать, он неизбежен там, где мужчины пытаются доказать друг другу своё превосходство. Как же глупо, что их дёргает за нити хрупкое, ни к чему хорошему не призывающее эго. Хрупкая тварь, нашепчет творить безумства, убивать и мучить людей, даже тех, по кому щемит сердце. Послушные марионетки своего самолюбия, кто эти мужчины без него? И как же жаль, что заплаткой на червоточине этой бессмысленной агрессии стала ты. Никому не нужная, никем до сих пор не понятая. Хрупкая, усталая, а пальцы, перепачканные в крови, как челюсти акулы сомкнулись на запястье Хэ Тяня. — Не надо. Пожалуйста. Тихие твои слова заговором легли на чужую ладонь. Тянь шумно выдохнул и опустил руку. Пошатнулся в недоверии, головой встряхнул. Он вдруг всё понял. Понял, что ты играешь на публику помимо воли, понял, что и сейчас играешь роль миротворца. Прошлому Хэ Тяню никогда бы не постичь этих тайн игр женского разума. Ему, взбалмошному, всё подавалось всегда на блюдечке: внимание, деньги, девчонки. Связи, решения проблем, одежда, тёплый дом и помощь брата. Мо был совсем другим. Именно он разбил Тяню его розовые очки. Взбудоражил, научил, что за маской добродетели прячется гниль, а в том, что все считают злом, может таиться спасение. Злость всё ещё кололась в кулаках, но Тянь отступил, даже не начиная драку. Только отстранённым взглядом скользнул по тебе, запоминая твою фигуру в чужих объятиях. Объятиях ли? Тянь усмехнулся невесело. Безрассудная, ты сознательно ступила в медвежий капкан, не давая туда ступить другим. Сделать плохой выбор осознанно, чтобы предотвратить катастрофу — надо же, твоя женская мудрость вдруг оказалась сильнее его кулаков. — Зачем? — спросил потом у тебя Ли. Он внезапно притих. Нашкодивший, пристыженный, он плёлся за тобой, не смея свести взгляда с твоего затылка. Демоны его замолчали, оставив Ли тебе на суд. Он ждал приговора — лишь бы не молчание, лишь бы не равнодушие. Кричи, бей, проклинай — только не отворачивайся. Как объяснить тебе ту кровавую резню? Как смахнуть серый пепел скорби, что осел под твоими глазами? — Дома поговорим! Сил осталось только огрызнуться. Ли вскинул светлые брови в изумлении, расцвёл в улыбке, а ты побагровела от стыда — почему твоя фраза звучит так по-супружески? Будто десять лет женаты, будто принимаешь его со всеми недостатками, будто он — твой человек до конца твоих дней. Злость швырнула тебя вперёд, открыв второе дыхание — до ноющих костей хотелось тишины, покоя. И ты летела домой, не замечая ни разбитых коленей, ни мокрого пальто, ни хлюпающей жижи в обуви. Такая ты живая в своей тихой ярости — Ли тобой залюбовался, заулыбался, пока грудь сдавила тяжесть нежности, от которой он чуть не задохнулся. — Я люблю тебя. — шепнул вдруг так тихо, что сам себя не услышал. Уродливая, выстраданная его любовь, вымученная — по кусочкам собранная, мясницким ножом вырезанная. Эмоционально неграмотный, для громких слов не зрелый, он эти слова проглотил, как горькую пилюлю. Его маленький ангел, ты шла впереди, зябко кутаясь в грязный шарф. Ли нагнал тебя в два широких шага, тут же проиграв в попытке тебя приобнять: ты раздражённо смахнула его руку и одарила гневным взглядом. Жалкая мужская уловка загладить вину тебя не проняла. Ты вновь ушла вперёд — метель поспешно укрыла твой силуэт белым одеялом снежинок. Спрятала, не давая рассмотреть печаль твоих опущенных плеч. Ли остановился резко, заморгал, теряя тебя в полутьме улицы. Подорвался вновь, зашаркал по асфальту, нагоняя. Что-то треснуло между вами, что-то хрустнуло. Будто кости не выдержали давления, разошлись трещинами. Хрупкий цветок, который Ли сорвал и смял жадной ладонью, вдруг оказался колючим. Да, будь колючей. Ненавидь его, кусай, плюйся, царапай. Злись на него, бей, ругай, только не надо равнодушия. Ше Ли так устал от равнодушия.