No Romeo. No Juliette.

В тот день Хэ Тянь зажевал своё недовольство, что ватой пресной легло на язык. Заколотил в гробу недоумение и твой облик под снежной метелью. Ушёл, растерянный, вглубь хитросплетений больничных коридоров. Ты очень мешалась тогда, вторая тень этого морального урода. Язык твоего тела сумбурный, Хэ Тянь сигналов чётких не разобрал — он видел, что тебя колотит дрожь, но льнула ты в поисках тепла к тому, от кого надо бы бежать. Странное смятение сковало его виски — не хотелось при тебе быть зачинщиком, не хотелось снова разжигать пламя насилия, хотя душа до трещин кровавых болела за Мо. Его рыжий бес настрадался достаточно, а Тянь не может за него постоять. Потому что ты встряла, заноза такая. Тебя же потрепали в тот день ненависть и слёзы. Рванью жалкой трепыхался на ветру твой рассудок. Ты не помнила, вообще не помнила ничего — ни того, как оказалась в такси, ни того, как Ли проводил тебя до дома. Ни того, что он что-то соврал твоей маме и остался в тот вечер у тебя дома. Он почему-то сиял, как начищенный медный пятак, а ты плакала в подушку при нём навзрыд. Мятые простыни окропились солью твоих глаз, а на Ли второй кожей легло чувство вины. Ты не стеснялась больше ни слёз, ни слабости при нём, а он молчал. Ли расстерянно сидел на полу у кровати. Он бы предпочёл сгореть живьём, чем видеть твои содрогающиеся плечи в полутьме этой маленькой комнаты. В груди мерно бился виновник торжества — подтаявший кусок льда, его лживое сердце. Ли любил тебя наполовину, а наполовину хотел тебя мучить. Стрелял в твои лопатки своими взглядами, перебарывая желание зарыться носом в твоей шее. Он помнил эту кровать. Помнил вас двоих на изломах твоего пледа в милую клетку. Как ты смотрела на него взглядом доверчивого оленёнка, пока единственное, чего он хотел тогда, было желание клеймить тебя до исступления. И будто бы не так много времени прошло с тех пор, но так много изменилось. Сейчас трогать он тебя не смел, только изредка его длинные пальцы невесомо путались в твоих волосах. Стыдно было за себя, за такого плохого, явно тебя не достойного. Ты выплакала реки слёз в ту ночь, а его задушила вьюга ледяного стыда. Вы так и не поговорили тогда. Ты не знала, что спросить, Ли же не знал, что говорить. По обоюдному молчаливому решению разговор был отложен на неопредёленный срок. Он просто дождался, когда ты уснёшь. Тихо снял твоё пальто, как можно мягче стянул колготки по холодным лодыжкам. Не в жесте интимности, не срывая тонкий капрон в моменте страсти, а снять бережно, чтобы не оцарапать твои коленки. Так непохоже на него. Наутро тебя на кресле дожидалось новое пальто и пакет с разными колготками. Ли самого не было. Он вообще на время исчез с твоих радаров. Растаял туманом пугливым поутру, а ты его и не искала. Царапалась в груди жгучая ненависть к нему, но и осознание было не менее болезненным — ты по своей воле защитила его. Причина до неприличия банальна, смехотворна даже — ты к Ли привыкла. Привычка его дурацкая недоговаривать, привычка невидимо присутствие за спиной стали и твоими привычками. И честность его уродливая, грубая, тебе уже противна не была — он хотя был рядом. Да, так, как умел, некрасиво, не по-хорошему, но это он не оставлял тебя. Все уходили, а Ше Ли оставался не смотря ни на что. В городе, где нет места ангелам, ты ещё оставалась светом. Ты и Мо. ~~~~~ В твои школьные будни вмешались больничные коридоры — мелькали палаты перед глазами, пахло нестерпимо йодом. Рыжий мальчик улыбался тебе скупо, но то было не со зла — Мо по-другому не умел. Он был открыто неразговорчив, но так же открыто благодарен. Он, как и Тянь, хотел бы на тебя смотреть тоже волком, но он чувствовал тебя иначе. Потому что глазами другими смотрел — глазами того, кто тоже страдал. Говорили вы мало. О чём вообще говорить с тем, кого едва знаешь? Пара обвиняющих фраз, пара недоверчивых взглядов и слова благодарности какой-то неуклюжей — на этом всё ваше взаимодействие должно было бы закончиться. Но Мо в тебе увидел вскоре что-то: в том, как в глазах твоих настороженность переплеталась с какой-то грустной поволокой, было слов больше, чем в твоих скупых разговорах. — Слушай… Тебе бы от него бежать. Он не хотел говорить этого вслух, но надо было предостеречь тебя. Губы потрескавшиеся зашевелились, всколыхнув ещё не зажившую корку в уголке, где запеклась кровь. Вы пересеклись неловкими взглядами — Мо нашёл спасение в лекарстве и поспешно запил пилюлю. Поморщился. Глотать было больно, еще саднило там, где чужая цепь сдавила шею. Россыпь лиловых синяков на светлой шее была пугающим напоминанием о том, что твой избранник — жестокий зверь. — Сам ведь далеко не убежал. — Так и я не ты. Я больше получал по шее. Мы парни, и у нас всё держится на кулаках. — Мо помолчал, а потом чуть не задохнулся от своей же мысли. Зарделся, захлебнулся в ещё не высказанных вслух словах. Осколком стекла полоснула его изнутри мысль, что ты, возможно… — Слушай. Надеюсь, он тебя не… Блять, если он тебя в этом плане… Если он или его дружки как-то тебе делают больно… Голос его охрип от волнения. Эмоции взяли вверх, Мо дёрнулся вперёд, судорожно выискивая твои пальцы на шершавых, безжизненно жёстких больничных простынях. Сухие бинты прятали тепло касаний горячих кончиков пальцев, но дрожь сигналами пробилась в твои нервные окончания. Тактильности Мо боялся, потому и сейчас, держа тебя за руку, отводил упорно глаза. — Если он тебя принуждает и делает плохие вещи с тобой… Могу ли я помочь тебе как-то? Не то чтобы я прям помощник, но, блять, какого чёрта он себе позволяет?! Мо смутился себя же, своего же импульса и отвернулся. В кончиках ушей пролёг жар ярости. В груди яростно затрепетало сердце — сильное, большое, оно искало в этом мире справедливости, и твоя боль отозвалась ему больнее своей. Огненные волосы вспыхнули будто ярче, Мо даже рыжее стал будто на фоне белых стен. Так вы и встретились вновь на фоне белого — яростное пламя и маленький огонёк. — Всё в порядке. — соврала ты и ему, и себе. Смущённо пригладила бинт на его руке. — Я с ним уживаюсь. — Уживаешься с гандоном? Ты дурная или просто шутишь? — Ну, не такой он уж и плохой… Мо покачал головой в недоверии и откинулся на подушки. Что-то ему подсказывало, что там, где замешаны чувства, происходят вещи похуже. Зачем иначе обелять того, кого при жизни прозвали Змеем? Видимо, глубоко его яд в твоей крови, видимо, не спасти уже тебя. И ты, наверное, проходила через свой Ад. Но ты была так спокойна тогда, пусть даже тяжкий груз непонятных чувств, нежных и ненавистных тебе, клубком медной проволоки осел в груди. Ты улыбалась беспечно, всё не решаясь отпустить ладони спасённого тобой человека. Дальше в беседах с Мо ты тему с Ли избегала мастерски. Прятать надо свою рану, не говорить никому о своей слабости. Уязвимости ты как огня боялась, пряча её за поднятым вверх подбородком, как за забралом. Никто не должен знать о том, что происходит у тебя внутри. Никто. Даже ты сама. В городе, где нет места ангелам, всё ещё были вы. Ты и Мо.