No Romeo. No Juliette.

Цепь врезалась в шею, сдавливая гортань до хруста хрящей, до чёрной пелены перед глазами. Хотелось кашлять и дышать одновременно. Слёзы крупными бусинами катились из глаз Мо, кислорода не хватало, но он барахтался и хватался за жизнь. Рыжий и живучий, как таракан, брошенный за борт жизни, но не возжелавший смириться с её прихотями — вот каким он был. Под ногти впилась грязь и кровь, разбитые до трещин подушечки гудели — Мо царапал своё же собственное горло, пытаясь отодрать от себя цепь. По виску юркой змейкой струилась кровь, застилала глаза. Кости трещали под давлением цепи, но Гуань Шань всё ещё сопротивлялся. Гнев его постепенно растворялся в холодной панике. Впервые Мо понял, что его девиз «Разберусь» не работает. «Так вот каким будет мой конец…» –— мелькнула отстранённая мысль, пока он смотрел на Ли. Смотрел взглядом загнанного зверя, истерзанного, покусанного капканами и обстрелянного. Под рёбрами в адреналиновой панике колотилось сердце, но разум вдруг в трауре замолчал. Мелкие капилляры лопнули, красные нити сосудов рассыпались по белкам глаз паутинками, и темнота давно вуалью скрывала от них происходящее вокруг. И цепь в хвате ладони Ли сияла невинным украшением, совсем как благородное фамильное серебро, а не орудие смерти. Триумф и безумие маньяка смешались в глазах Змея — он и забыл, как сладко чувствуется власть над слабыми. Верные его шавки нервно хихикали, что-то вякали подбадривающее с безопасного расстояния, и каждый из них в своей жалкой душонке знал — Змей перешёл за границы разумного. Просто ослеп от ярости, превратившись в бездушную машину для убийств. Воняло приближающейся Смертью: ни с чем не спутать её парфюм. Невесомость затхлости могильных плит и запах свежевскопанной земли шли вразрез с вязкой сыростью вечера под бетонным мостом. Она покорно встала за спиной у Мо, дожидаясь, когда его желтоглазый мучитель отправит к ней невинную душу. Всё к этому и шло, но ты спугнула ход событий, став ножницами в полотне чужого повествования. Обрубила с глухим треском нити, шлёпнув Смерть по костлявым рукам. — Ли! — твой отчаянный крик пробудил сонное эхо под мостом, поднял стаю сытых городских голубей неподалёку. На мгновение вселенная замолчала. Были слышны только твой крик разъярённой сирены и пульсирующая боль сердца. Облака дымовой завесой стыдливо прикрыли едва пробудившиеся звёзды от того мракобесия, что творилось на Земле. Смерть разгневалась на тебя, ощетинилась, растворяясь в зимней полутьме — ты, испуганный и бледный смертный, посмела вырвать жертву из её пасти. Ты не жалела тогда ни голоса, ни связок, ни громкости, захлёбываясь кашлем. Кричала, чтобы они остановились, разрывала тишину, влезая под чужую кожу крупными мурашками. Твой крик стал спасением для Мо, но он почти ничего не слышал. Он всё ещё был на грани, подкормленный сладким оцепенением и ядом Смерти. Он устал бороться, а объятия костлявой манили мирным сном. Гуань Шань забыл в дурмане абсолютно про всё: про маму, про Хэ Тяня, про хрустящие никчёмные бумажки в кармане. Даже его рыжие демоны замолкли, испуганные тем, что Гуань Шань вдруг опустил руки. Так не похоже на него это было. Дружки Ше Ли по одному очнулись от массового гипноза — всё это время они стояли как зачарованные и безвольно смотрели на чужое убийство. Преступное бездействие. Наказуемое. Сам же Змей будто получил от тебя вторую пощёчину. Он не ожидал тебя видеть здесь. Все его планы, вся ярость — всё рассыпалось в одно мгновение. Как посмела ты появиться именно сейчас? Как посмела ты увидеть его таким — озверевшим, безжалостным? Хватка цепи в его ладони дрогнула, натяжение ослабилось, один конец с мелодичным звоном упал ему под ноги. Мо успел сделать единственный хриплый, жадный вздох, прежде чем ватной куклой рухнуть в серую массу из снега и земли. Шмяк. Совсем как мешок с рисом. Неживой будто, не дышащий. Совсем на человека не похожий. Тебя здесь никто не ждал, даже ты сама. С утра на сердце не кошки, а львы корябали тревогу. То ли звёзды сошлись, то ли чутьё подсказало — как угодно можно обозвать это чувство, что жглось у тебя под ложечкой до тошноты. Все светофоры сговорились гореть красным, замедляя твой путь домой. Ещё и сборник тестов нужный забыла в школе, хотя ты чем угодно могла поклясться, что убирала его в сумку. Густые сумерки проглотили твой силуэт под мостом — чтобы никто не видел, как ты оказалась здесь. Даже сама всеведущая Смерть. Ты уже давно должна была свернуть с моста, уйти из гулкой тишины на манящие светом улицы, но ноги приросли к земле, будто бы кто-то навесил на них увесистые кандалы. Группа парней хрипло смеётся вдалеке. Да, тревожно, но вроде бы ничего необычного. Если бы не знакомый силуэт в центре. Ше Ли. Эту кошачью грацию и изгиб затылка ты выучила на свой страх и риск наизусть. Даже звуки его шагов знала, движения плеч, когда он приподнимал подбородок, чтобы посмотреть на тебя сверху вниз. Несомненно, это был он, и ты сейчас врывалась в его мужской мир без приглашения, срывая с петель двери одним своим присутствием. Шаги давались с трудом – снежный кисель под ногами возомнила себя торфяным болотом, коварно засасывая твои ноги в противное чавканье. Но ты упрямо шла вперёд, вглядываясь в полумрак до режущей боли в глазах. Что-то ты чувствовала… Будто бы должна была что-то увидеть неприличное. Будто бы хотела поймать Ли с поличным. Будто бы просто хотела увидеть, что он делает тогда, когда не с тобой. Будь проклято твоё любопытство. Так отчаянно желала, что увидела и пожалела об этом в одно мгновение. Кровь застыла в жилах: Ли на себя совсем не был сейчас похож. Прохладная красота его лица растаяла, растаял и естественный лоск — благородные черты искажены незнакомой тебе яростью. Люцифер во плоти, он сжимает в руках блестящую цепь, и холодное её сияние на шее незнакомца даже тебе пережимает дыхание. Сумка со шлепком плюхается в серый сугроб. Весёлая кашица взлетает под ногами и забивается в твои короткие полуботинки, холодя лодыжки. Зрение вдруг сузилось до туннеля — не видно ничего, не важно ничто, кроме неподвижного тела на холодной земле. Белая лента на юбке потемнела, словно принимая траур, а невинная белизна рукавов расцвела алыми пятнами чужой крови. Неловко, путаясь в собственных движениях, поворачиваешь к себе незнакомое лицо — смахиваешь комки грязи с глаз и щек, стираешь подтеки крови дрожащими пальцами. Ли застыл, словно его окатили ушатом ледяной воды. Колючими крошками снежной пороши реальность впилась в его худые щёки, ветер хлёстко взъерошил светлые волосы. Ты. Сейчас. Здесь. Зачем? Все его планы теперь, вся его ярость в одно мгновение посыпались карточным домиком, прахом по ветру разлетелись злые мысли. Как посмела ты появиться именно сейчас? Как посмела увидеть его таким — безжалостным зверем с голодным оскалом? В твоих глазах Ше Ли прочёл не обычное и привычное ему отвращение, а ужас, что ножом вонзился там, где была труха вместо сердца. Ли смотрел на тебя молча, и ни единый мускул не выдал его войны в голове при взгляде на тебя. — Что ты делаешь, Ли?! Что ты… — руки свело крупной дрожью, голос же твой треснул и разошёлся на осколки. Губы твои, те самые, которые он сладко целовал, побледнели до синевы. Отчаяние, и даже не за себя — вот что Ли видел в твоих глазах. В обычно доверчивых глазах оленёнка потемнел страшный омут пустоты. Что-то между вами разбилось сегодня вдребезги — его богиня, ты больше никогда ты не посмотришь на него с той наивностью, которую Змей в тебе обожал до судороги в пальцах. "Что я наделал..." — мысль тупым ножом пронзила сознание. Ли бездумно смотрел на свои руки, на холодную цепь, на кровь в уголке губ Мо. Впервые за долгое время он увидел себя со стороны — монстром, коим он всегда был, но которым ты увидела его только сейчас. Золото глаз потускнело, ярость выдохлась, оставив после себя только пустоту и горький привкус во рту. Псы тихо разбрелись по одному, поняв, что стали зрителями не того спектакля, на который купили билет. Драма их не интересовала – хлеба и зрелищ требовала толпа. Бойни, казни, но не растерянности в глазах своего вожака при виде своей самки. Под снежной бурей вы остались втроём. Три актёра паршивого театра, где в спектакле нет ни Ромео, ни Джульетты. Только поганый царь и два его шута. – Что ты тут делаешь? Не трогай его. – пытается запоздало чеканить, но ты Ли вообще не слышишь. – Оставь его, я тебе сказал! – Заткнись, Ли! Просто заткнись! Ненавижу тебя! – слёзы смешались в хриплом кашле, что застряли невнятным бульканьем в твоём горле. Заледеневшими, грязными пальцами ты вновь касаешься чужого лица. Надежда просит вглядеться в закрытые веки – едва заметный в сумерках трепет рыжих ресниц заставляет выдохнуть с облегчением. Живой. Кто бы он ни был, он живой. Всё же здесь тебя ждали, ты здесь была очень нужна. Первая слеза хрустальной бусиной капнула на чужую щеку. Обожгла горечью и жаром — когда-то именно так ты плакала над порезанной ладонью Ли. А он, пустой человек, таким же пустым взглядом смотрел, как расползается твоя соль в железе его крови. Думал, что ты плакса, судил со своей колокольни, разобрал по косточкам всю тебя за мгновение. А ты была гораздо проще – тебя просто тронула чужая боль. Настолько, что даже о своей на мгновение забыла. — Пожалуйста, открой глаза. Я… Вызову помощь. Кому позвонить? Скорая… Да, скорая… — ком в горле пережимает слова, и ты замолкаешь, чтобы не разрыдаться. В ворохе промокшего пальто и юбки ищешь грязными пальцами телефон. Но телефон в сумке, сумка где-то далеко в луже, и мокнет аппарат на её дне вместе с твоими школьными конспектами. Распухают листы учебников, смазались чернила в тетрадях. У Мо болит адски голова. Колются пудами искр в затылке разряды боли, но это признак важный, это главный, чёрт подери, симптом того, что он живой! Ни света в конце тоннеля, ни самого тоннеля Гуань Шань разглядеть не успел и ещё не понимал, расстроен ли он этим или нет. Больно думать, больно дышать, больно говорить. Что-то горячее катится по щеке. Неприятно. Мо едва открывает глаза. Влажные от грязи ресницы прячут твой облик под хлопьями снегопада. Кто это гладит его по щекам? “Ангелы настолько красивы?” – думает Гуань Шань, прежде чем проморгаться ещё раз. – “А… Девушка Ше Ли...” – Ты зачем… Спа…Спаси... Слова благодарности разжимают разбитые в кровь губы, но нет сил даже на короткое “Спасибо”. Глоток кислорода колется ржавой иглой в лёгких, обжигает горло, протыкает болью насквозь там, где кадык. Будто бы Мо был рыбой, выброшенной на берег реки, и бездумно открывал и закрывал рот. Он глухо и тихо простонал. Это единственное, на что хватило Мо. Ты шмыгнула тихо, подняла взгляд на Ше Ли. Тот наматывал круги вокруг вас, не зная, что делать дальше. Сегодня впервые, когда он понял, что есть грани, которые нельзя пересекать, впервые понял, когда он ненавидел себя и не смог объяснить природу вспыхнувших чувств, когда видел тебя рядом с Мо. Знала ли ты правду? Знала ли, что незнакомый тебе рыжий парень в твоих руках был катализатором всех твоих бед? Знала ли ты, что в твоих глазах Змей искал отражение Гуань Шаня, что ты какое-то время была всего лишь тенью, призраком и заменой того, кого он не мог получить? Ты ничего ведь не знала. Две его слабости в одном кадре. Теперь ты тоже была здесь — на коленях в кровавой жиже, в чёрном от грязи снегу, вторая мишень его ярости и скуки, защищающая первую, что внезапно отошла на задний план. Ли медленно заморгал, ошеломленный открывшейся картиной. Живот свело болезненным спазмом — как это возможно? Каким образом два его разных мира умудрились пересечься в этой точке пространства и времени? Столкнулись, как поезда на встречных путях, сошлись в одной точке, как небесные тела в момент затмения, оставив Змея содрогаться в их общей тени. Его проклятые ахиллесовы пяты. По ощущениям будто кожу содрали — оказывается, так больно терять всю свою отвагу. Пред тобой, хрупкой, пред ним, почти мёртвым, чувствовать себя обнажённым, абсолютно беззащитным под набиравшим силы бураном. Тот, кто всегда контролировал ситуацию, сейчас вдруг потерял всю свою власть над своими игрушками. — Ты чуть не убил его... — твой шёпот нарушил мертвую тишину. Слёзы обжигали щёки солёным огнем, чужая агония отзывалась болью в груди. Инстинктивно обхватив Гуань Шаня руками, ты укрыла его своим телом, прижала к груди — безмолвное заявление о своём намерении защищать. Ше Ли захотел вдруг отвесить тебе пощёчину. Как смела ты влезать в его жизнь? Ты, глупая маленькая дура, его послушная собачка, его любимая игрушка. Ты, случайная его слабость, что разрослась у него в груди, запустила корни накрепко и не собиралась уходить из мыслей. Ты. – Я не собирался его убивать. Ли возвышался над вами, и даже не подумал подать руку помощи. В нём клокотал Везувий сомнений и противоречий — оставить всё так или попытаться сыграть в мнимое благородство? Сердце лезло разъярённо в горло, руки дрожали от агрессии, которую больше некуда было выпустить. Хотелось убежать и спрятаться, как мальчишке, которого поймали за чем-то постыдным. Ли сплюнул досаду через плечо – да, он признаёт, что сейчас он не знает, что делать с этим новым чувством. Со стыдом, что терновым венком впился в кожу головы. И с чем-то ещё другим. С ревностью. Ли яростно пнул грязь, не в силах совладать с разъедающей его изнутри кислотой собственничества. Эта зараза ела его заживо, кусала за сердце, и хищнику хотелось выть. Это был его персональный катарсис, спектакль его собственного падения — и зрителями были именно те двое, кого он привык считать ничтожествами. Сейчас, наблюдая эту картину — твои руки, защищающие Мо, его медленное пробуждение, — Ли впервые увидел правду во всём её уродстве. "Когда два слабых человека вместе, они становятся силой..." Истина ударила наотмашь плетью по глазам. Что-то острое и раскалённое разлилось в груди, дробя внутренности на осколки. Ли замер, машинально сжимая и разжимая кулак. Цепь свисала между его пальцев мертвым грузом, и металл вдруг показался ему обжигающе горячим. Потому что он наконец-то увидел, что ты плакала и не из-за него. По другому человеку ты лила свои слёзы. Одна твоя слеза потянула за собой вторую, вторая — третью. А где третья, там и река. Через мгновение ты уже рыдала навзрыд, крепко прижимая Мо к груди и заслоняя собой. В глазах Ли ты была сейчас совсем крошечной — и при этом безрассудно храброй. Он смотрел на тебя с недоумением: откуда в таком хрупком создании взялась эта неукротимая сила? И главное — зачем она тебе? — Уходи... — вдруг хрипло прошептал Мо. Он с трудом пришёл в себя, но не смел пошевелиться от боли. Слышать и говорить — единственная доступная роскошь в этом состоянии. Бренное тело отказывалось слушаться, а ведь ему так хотелось тебя защитить… Слёзы – признак тревоги, а ты наверняка плачешь из-за страха перед Ше Ли. Гуань Шань едва пошевелился, пытаясь привстать на локте, но ты только покачала головой. Он не понимал — не мог понять — что происходило с тобой в эти секунды. Впервые в жизни, даже под гнётом слёз, ты ощутила собственную силу, власть над тем, кто казался тебе всемогущим. Ты остановила саму Смерть, выхватила жертву из ее костлявых объятий. Ты остановила Ше Ли. Словно повинуясь какому-то безмолвному сигналу, вы подняли глаза на Ли. Зловеще одновременно. Как же вы были похожи. Не внешне, но начинка ваша на двоих была из перца и динамита. Твой взгляд горел разочарованием — не злобой, не ненавистью, а именно разочарованием. В глазах Мо застыла серая безнадега — это был взгляд ребенка, который слишком рано понял, что помощи не будет. Никогда не будет и не было её в его жизни. Мужская грудь под мокрой курткой едва заметно поднималась и опускалась — безмолвие Мо было страшным. Он не плакал, не стонал, не просил пощады. Просто смотрел сквозь Ли, словно тот был прозрачным. Так смотрят те, кто уже примирился с неизбежностью боли, кто знает, что крик не поможет, слёзы не остановят, а мольбы не смягчат удар. Два взгляда. Два приговора. Один – полный горечи утраченных иллюзий. Другой –абсолютно пустой, совсем как выжженная пепелищем земля. И Ли впервые в жизни почувствовал себя маленьким под тяжестью этих взглядов. Мо и ты – что в вас такого похожего было? Что заставило Ли застыть, глядя на вас двоих? Два борца в разных весовых категориях. Два беззащитных человека, которые ни разу не попросили пощады — потому что знали: никто не услышит и не спасёт. Оба выжившие вопреки всему, два винтика, что смели идти вопреки системе, которая перемалывает таких, как вы. Две занозы, вонзившиеся под его кожу слишком глубоко, чтобы их можно было просто выдернуть. В тебе не было ни сил, ни плана, ни стратегии выживания. Только слепая ярость и тот самый взгляд — детский, растерянный. Ты и сама помнила этот взгляд. Тебе тогда было всего девять лет, разбитая губа нещадно жгла, на вспухшей щеке отпечаталась отцовская рука. И пока мама плакала глухо в коридоре, ты смотрела на своё отражение в зеркале — испуганное, непонимающее. Зеркало тебе в тот день не соврало, показав бесстрастно все шрамы на теле ребёнка, и ты потеряла доверие не только к близким, но и к себе. Мо был таким же. Только чуть злее, чуть более недоверчивый к миру. Щенок из подворотен с зубастым оскалом, он давно перестал задаваться вопросом "почему", предпочтя просто принять правила игры и играть по ним жёстко и сурово. Вы оба дети собственной войны, прихоти системы, на которых обрушили взрослую жизнь слишком рано. Только Мо сжался весь в кулак и выбрал бой, а ты выбрала стать невидимой, молчать и выживать любой ценой. Разные способы, но суть одна: вы не просили такой участи, но каждый боролся как мог. И сейчас, глядя на вас — на твои руки в крови незнакомца, на пустоту в глазах Мо Гуань Шаня, — Ли впервые увидел правду. Вы не были больше слабыми. Вы теперь были неубиваемыми.