A tree grows on Erid

      Саймон уставился на миску перед собой. Какое-то рагу, как он полагал. Грейс с противоположной стороны стойки тоже смотрел. На него. С заметным нетерпением. Саймон отдавал себе отчёт, что не сделал ни глотка за все пять минут, что еда стояла перед ним, но... Если говорить начистоту, адреналин всё это время держал его в оцепенении, мысли неслись всё быстрее, а аппетиту было решительно всё равно, куда он подевался. Он просто не мог. Да, он испытывал голод, голодал уже давно, сильнее, чем когда-либо в жизни, но не был уверен, что сумеет удержать пищу в себе. Особенно после того, что он сделал с деревьями, и особенно...       Особенно после того, как увидел это чудовище, что бы оно собой ни представляло. Рокки, по словам Грейса. Эридианец, по словам Грейса, хотя Саймон понятия не имел, что это должно означать. Эридианец. Ага, как же. Недолго поразмыслив, Саймон точно понял, что здесь происходит. Он догадался ещё в саду, когда Грейс касался деревьев так, словно это было пустяком, и приглашал его сделать то же самое, словно Саймон не был грязным, а Грейс не был ангелом, и сообщил Саймону, что он не умер, будто ложь не являлась грехом. Но... что ж. Ангел, по сути, не лгал. Возможно, Саймон и не был мёртв, но это, чёрт возьми, определённо не реальность, и он, чёрт возьми, не жив. В этом не было бы никакого смысла, осознал он, глядя на окружающие его растения. Даже если это планета в одиннадцати световых годах от Земли, Грейс никак не мог прожить так долго. 2026 год от Рождества Христова? Невозможно. Это не реальность. К тому же странная одежда, его речь, эта проклятая каменная тварь — если это действительно ангел, думал про себя Саймон, он боялся представить, как выглядит демон. Всё это нереально. Нет, размышлял Саймон, это нечто вроде чистилища. Испытание веры, морали, чего-то ещё. И если он провалится, его отправят обратно в ад, в SM-13, глубоко-глубоко в кровавый океан. Если же он выдержит испытание... он не был уверен, что тогда произойдёт. Но что угодно лучше возвращения. Ему просто нужно доказать, что он достаточно чист.       Рокки вполне мог быть одним из тех высших ангелов, о которых он читал в древних текстах, — с множеством глаз и без человеческого облика, сопровождаемых музыкой при ходьбе. Он слышал истории, множество историй о подобных существах. Эта тварь тоже испытывала Саймона. Как именно пройти испытание, он не знал наверняка. Очевидно, следовало молиться и не нарушать правил. Доказать, что он способен измениться? (Он не мог, не мог, для души не существует пятновыводителя.) Он даже не был уверен, знает ли Грейс о его времени в роли Мясника, но...       Грейс прочистил горло, прерывая поток его мыслей, и жестом указал на еду, над которой всё ещё лениво поднимался пар. — Ты, э-э... Не ел нормальной пищи с тех пор, как попал сюда. Удивительно, что ты не голоден.       «Ах, да», — Подумал Саймон и положил руку на колено. Его желудок, словно в подтверждение, напомнил о себе ощущением пустоты. — «Конечно, я голоден. Я же Мясник. Кем ещё мне быть, как не прожорливым, грешным псом, которому посчастливилось настрадаться на билет в рай?» — Живот болит, — только и произносит он вместо ответа, и это не ложь. Желудок сводит голодными спазмами, глаза слипаются от изнеможения, хотя он очнулся не более четырёх-пяти часов назад.       Но он не хочет терять бдительности. Не может. Потому что гул, который он сейчас слышит краем уха — он не в силах понять, воображает он его или нет, — может означать, что тот другой, Рокки, наблюдает за ним своими многими глазами. Музыка тихая и жутковатая, и если он по-настоящему сосредоточится, она исчезает, и он уже не разберёт, галлюцинации это или его собственные уши его обманывают. — Я могу просто принести тебе воды. Или тау-коктейль.        Руки Грейса движутся, пока он говорит, легко и непринуждённо, и Саймон рассеянно следит за морщинками на его ладонях и под глазами, заворожённый тем, насколько человечным выглядит этот мужчина. На его лице пробивается неровная щетина, будто ему давно не было дела до бритья, и его взгляд то и дело отскакивает от Саймона каждые несколько секунд, словно он считает Саймона диким зверем, который нападёт, если задержать взгляд слишком долго.       Должно быть, он принимает отсутствующий взгляд Саймона за невысказанный вопрос, потому что указывает на закрытый шкафчик: — Это то, что я ел по пути сюда. Вроде смузи. Еда в напитке. — Ты ешь? — спрашивает Саймон, нахмурившись. Он переводит взгляд со своей тарелки на Грейса и обратно, потому что Грейс смотрит на него с удивлением. Саймон осознаёт, что его вопрос, возможно, был невероятно глупым, но часть его всё ещё ждёт ответа. — Ну... Да? — смеётся Грейс, прерывисто, и для Саймона этот смех звучит как звон колокольчиков, как те переливы, что он иногда слышал у Последнего Древа. Его голос лёгкий, поддразнивающий, но лишённый какой-либо злобы. — Как, по-твоему, я всё это время получал энергию, чтобы существовать? Всё живое нуждается в еде.       Когда Саймон не даёт ответа — потому что ни одному из них не нужно есть, они же не живы, это, наверное, просто плацебо, — Грейс разворачивается, и перед ним оказывается стакан воды. Такой же прозрачный, как в прошлый раз, когда Армандо подал ему воду, хотя это другая кружка. Не стеклянная. Саймон не прикасается к ней. Он знает, что это, вероятно, дурно, но он доверяет роботизированной руке больше, чем этому человеку. У той не было ни намерений, ни эмоций, а у Грейса есть. Но всё же он не хочет, чтобы Грейс его возненавидел, поэтому поднимает взгляд через стол (Грейс всё ещё ждёт, когда он выпьет или съест хоть что-нибудь) и бормочет едва слышно: — Спасибо. — Ох, э-эм... Пожалуйста! — эта короткая фраза заставляет Грейса сиять, и Саймон немного удивлен. Это знак, что он делает что-то правильно? Раскаяние? Может, ему стоит продолжать говорить? Или дело было в благодарности? В манерах?       Он жалеет, что не был лучше, не был чище при жизни. Тогда бы он знал, что делать сейчас, как именно всё исправить. Но он не был, и теперь его репутация запятнана. Что он может сделать, чтобы это исправить? Возможно ли это вообще исправить?       Пока что, похоже, Грейс хочет, чтобы он проглотил хоть что-нибудь, поэтому Саймон тихо делает глоток воды. Она ударяет по пустому желудку словно пуля, и он резко выдыхает, а когда его сосредоточенность ослабевает от боли, мысли, которые он сдерживал, начинают отчётливо пульсировать в его сознании, будто он пробегает по невидимому списку. Как долго он здесь пробудет? Прекратится ли это, когда он докажет, кто он на самом деле? Когда будет принято решение? Кто примет это решение? И что еще более важно: Что он будет делать, когда они поймут, какой он ужасный, и он очнётся в аду, или, что ещё хуже, в SM-13?       Эта мысль разбила хрупкую стену его сознания, и он резко поднялся, опираясь рукой о стол, а его стул издал громкий скрежещущий звук по полу. Чашка с водой ударилась о столешницу и слегка покачнулась, прежде чем застыть на месте. — Э-э, — говорит он и сглатывает, надеясь, что Грейс, ради бога, не поймёт, почему он запаниковал. Его пальцы сжимаются в кулак и хрустят один за другим, он делает вдох. Выдох. — Ванная? Грейс кивает, или собирается кивнуть, но затем качает головой. — Прости. Старая учительская привычка. Ты имел ввиду, где она находится... — он указал на единственную закрытую дверь в доме, за книжным шкафом, до отказа забитым маленькими безделушками.       Саймон устремился туда, как только смог, опираясь локтем о коричневую столешницу, где находилась раковина. Он не стал включать воду, не собирался так её попусту тратить, но использовал столешницу как опору, пытаясь успокоиться. Молитва пробивалась сквозь его голову, но входила и не выходила — он не осознавал ни единого слова из того, что бормотал. Почему он чувствует себя виноватым? Только грешник что-то скрывает. Ему нужно успокоиться. Он не может показывать, что скрывает что-то. Не может показывать, что виновен. С момента пробуждения он только и делал, что паниковал: паниковал, когда Грейс заговорил с ним, паниковал перед деревьями. Это настолько кричаще очевидно, что он даже не понимает, почему он всё ещё здесь, а не вернулся в ад. (Может, это ад, посланный ему угрём? Блядь, блядь, блядь, блядь!) Эта попытка не накручивать себя лишь сильнее накручивала его, поэтому он вместо этого сосредоточился на странном материале, из которого была сделана столешница, — металлическом, но тусклом, — чтобы прийти в себя. Он напоминал камень. Это был тот же материал, что и кружка, но он никогда прежде не видел ничего подобного. (Он много чего из этих вещей никогда прежде не видел.) Хм. Его дыхание только начало замедляться, когда он медленно провёл рукой по лицу и поднял голову к зеркалу. Стоит ли? Часть его ненавидела мысль о том, что он увидит. Он давно не смотрел на себя в зеркало.       Он собрался с духом и бросился в омут. Его взгляд встретился с собственными глазами.       Правая сторона его лица была нормальной. Тёмные волосы до плеч. Карие глаза с мешками под ними, покрасневшими от усталости. Половина отросшей бороды — с тех времён, когда он не мог бриться при жизни. Нос, который ломали бесчисленное множество раз. В целом, он выглядит как Мясник. Всё как всегда. Но левая сторона...       Она оказалась хуже, чем он представлял. Хуже, чем он чувствовал. О, блядь, настолько хуже.       Он моргнул раз, другой, просто чтобы убедиться, что правильно смотрит. Не может быть. Его лицо изуродовано — вся левая сторона его лица покрыта шрамами, ожогами и отметинами, которые спускались по шее и уходили под рубашку, вероятно покрывая то место, где раньше была его рука. Они пестрели разными цветами: ярко-красными, светло-фиолетовыми, коричневыми, жёлтыми, белыми и покрыты корками — повсюду. Его пальцы дрожат, и он боится прикоснуться к ним, старается не смотреть на места, где кожа на шее и подбородке вспыхнула и покрылась волдырями. Волос спереди почти не осталось, а их место заняли шрамы — неровные, рваные, уродливые и неестественные. Он помнил боль всего этого — до того, как умирал, и во время. Почему это случилось с ним? Почему его наградой за страдания становились новые страдания? Но. Но самое ужасное — это его глаз. Потому что всё остальное? Это можно было бы назвать обычной предсмертной данностью, а такое выпадает на долю многих.       А вот его глаз. Его левый, блядь, глаз — он не был белым снаружи, он был чёрным. Его склера была чёрной пустотой, а радужка — мутно-белой, будто кто-то ткнул палкой в его глаз и немного перемешал цвета. Это было неестественно, чудовищно неестественно и демонически, так что он не мог даже осознать этого, пока не понял, что его спина уже упёрлась в стену. О, Небесный Отец, я…       Он чудовище. Это было его божественным загробным наказанием — быть запертым с самим собой при жизни, а теперь он заперт с самим собой здесь, где ему остаётся только ждать, пока его отправят обратно вниз. Бесконечный цикл. Откуда ему знать, что это не случалось раньше? (Поэтому ли Грейс не испытывает к нему отвращения?) Как Грейс не испытывает к нему отвращения? Как Грейса не выворачивает, когда он мельком смотрит в сторону Саймона? Поэтому ли он никогда не может смотреть на Саймона дольше нескольких мгновений?       Ладно, ладно, хватит. Господи. Ему нужно, чёрт возьми, успокоиться. Грешники, скрывающие свою вину, чёрт возьми. Он представляет, как Грейс видит его в этом паническом состоянии, как в тот первый раз, когда он пытался сказать Саймону, что тот не умер, и у Саймона перехватывает дыхание. Он очень не хочет снова видеть это исполненное жалости лицо. Оно заставляло его желать всё исправить, даже если он не заслуживал этого. Но ему не нужна жалость. Он также не хочет, чтобы Грейс начал ломиться в дверь. Это уже второй раз за пару часов. Какой, чёрт, два часа — будто вечность прошла. Так, ему нужно успокоиться. Сделать глубокий вдох. Воротник его рубашки натягивается, когда он дёргает его вверх, пытаясь скрыть больше изуродованной кожи, а затем он проводит рукой по здоровой стороне своих (каким-то образом мягких? расчесанных?) волос. Ему нужно мыслить логически: если Грейс не упоминал его глаз раньше, то, скорее всего, не упомянет и вовсе. И Саймон тоже не станет. Не будет ничего упоминать. Сделав последний, судорожный вдох, он тянется к дверной ручке... Не той рукой.       В этот раз он тянется правой рукой и неуклюже пытается открыть дверь. Когда он выходит, глаза его закрыты — решение глупое, потому что единственный его результат — столкновение с Грейсом. Грейс стоит прямо за порогом и, судя по всему, находится здесь уже добрых десять минут       Саймон счёл бы это несколько странным, если бы последние двадцать четыре часа не были гораздо, гораздо более сюрреалистичными.       Грейс, похоже, тоже заметил реакцию Саймона, потому что его руки взлетают вверх в шутливом жесте капитуляции: — Нет-нет! Я просто... я понял, что забыл закрыть зеркало, я собирался это сделать, потому что на тебя и так уже многое обрушилось, а эти новые... — он указывает на лицо Саймона. Грейс собирался закрыть зеркало... — Я был таким же уродливым, когда попал сюда? — произносит он как можно менее угрожающе и, как надеется, как можно более безразлично. — Что? Нет, нет, ты не... — Грейс поправляет очки на носу, криво, — Ладно. Э-э. Нет? Было хуже. Шрамы — тогда это были, по сути, открытые раны, — были на тебе, когда я нашёл тебя в воде. Волдыри тоже. Они выглядят плохо, но я советую тебе пока не трогать их. А вот твой глаз... э-эм... глаз... Саймон морщится, когда Грейс наклоняется чуть ближе. Как этот человек может выносить такую близость? — А твой глаз... он теперь другой. Не сказать, что это стало для меня сюрпризом, но прежде он таким не был. Что же с тобой произошло? Не было сюрпризом? Что за хрень?       Саймон просто пожимает плечами — и чтобы выбросить последнюю фразу из головы, и чтобы ответить Грейсу. Он не доверяет себе право голоса, боясь, что всё выплеснется наружу. Потому что если это произойдёт, Грейс, узнав, каков Саймон на самом деле, непременно его возненавидит.       «Но он всё равно поймёт, как только ты превратишься в полноценное чудовище, — шепчет голос в его голове. — Он отправит тебя обратно, и ты это заслуживаешь, ведь ты — вестник всего зла в этом мире.»       Эта мысль заставляет Саймона снова замереть, пусть и ненадолго.       Грейс, надо отдать ему должное, не замечает. Он кивает. — Ладно. Э-э. Что ж. Я не спущу с этого глаз. Ох, прости за каламбур. Ты скажешь, если что-то ещё изменится?       Ни в коем случае. С какого хрена мне сообщать ему об этом? Я не хочу... — Ммм, — только и вырывается у него, и он переносит вес на правую ногу. Его рука находит карман штанов — штанов Грейса, не его, — и он наклоняется, прислоняясь спиной к дверному косяку, в основном из инстинктивного страха, что кто-то может подойти сзади. Кроме того, это помогает ему чувствовать опору под ногами. — Ладно, отлично! И ещё, я знаю, ты сказал, что не голоден, но я прикрыл рагу крышкой на случай, если передумаешь, чтобы оно оставалось тёплым. Оно будет на столе, пока я буду показывать тебе дом. Мой дом.        Грейс жестом обводит, ну, всё вокруг, и Саймон оглядывается. Он уже всё внимательно осмотрел, когда они вернулись внутрь после того, как Саймон осквернил деревья, и, к всеобщему удивлению, здесь всё выглядит точно так же, как в момент его пробуждения.       Такого дома Саймон никогда прежде не видел — почти сплошь окна и украшения, а на дальней стене, где стояла кровать, на которой он проснулся, висело огромное одеяло. Всё выглядит так, будто здесь постоянно живут, а стены, кроме стеклянных, покрыты нарисованными фресками, исполненными, кажется, дрожащей рукой. Всё выглядит сделанным вручную и с любовью, и это так, так не похоже на то, к чему привык Саймон, — и всё же он отчасти к этому привык. Привык, пользуясь их гостеприимством. Грейс проводит его через спальню («мы сделали для тебя запасную кровать, но ты уже лежал в моей, когда мы её закончили, так что я просто пользовался ею какое-то время»), ванную («я могу закрыть зеркала, если хочешь, но, похоже, шок ты уже пережил»), кухню («всё здесь в твоём распоряжении, можешь брать без спроса») и гостиную («можешь спать и на диване, если предпочтёшь быть подальше от меня»). Всё это он уже видел. Дом совсем крошечный. (Не такой крошечный, как SM-13, куда он, без сомнения, скоро вернётся.) — А это, — говорит Грейс, указывая на угол сразу за пределами главной спальни, — твоя кровать! Мы старались сделать её похожей на мою, но она чуть короче, чтобы поместиться в эту нишу. Она рядом с кухней, так что ты сможешь взять еду или воду, если понадобится, и к тому же она в пределах зоны досягаемости Армандо.       Саймон делает вид, что понял последнюю фразу, и кивает, сглатывая желчь, подступающую к горлу. Он не заслуживает этого. Это пустая трата, если подумать, как быстро его, вероятно, отправят обратно. Ему нужно перестать привыкать к этому месту. Он машинально забирается на кровать и кивает снова и снова, пока Грейс показывает ему ящик с одеждой, которую он может носить, и корзину для грязного белья. Он не слушает, как Грейс объясняет про стирку и всё последующее, просто сворачивается калачиком и смотрит на свой испачканный кровью браслет. Единственное осязаемое напоминание о жизни, кроме его изуродованного лица.       В конце концов Грейс вручает ему жёсткую зубную щётку из того же цвета и материала, что столешница и кружка, а затем уходит мыться, оставляя Саймона одного. Саймон предполагает, что Грейс не предлагает ему помыться самому, поскольку говорит, что завтра покажет, как это делается. Саймон благодарен, что не сегодня, потому что не знает, переживёт ли он чувство вины от такой траты воды сегодня вечером — или даже саму мысль о том, чтобы окунуться в неё. К тому же завтра его может уже не быть.       Он не совсем понимает, почему Грейс ведёт себя так, будто Саймон собирается остаться здесь надолго, но (и эта мысль становится всё более убедительной в сознании Саймона) возможно, Грейс просто ничего не знает. Вообще ничего. Грейс не знает, что Саймон зол и порочен, и искренне проверяет его, надеясь на лучшее. Он здесь только для того, чтобы выяснить, заслуживает ли Саймон ада, а не чтобы судить его по прожитой жизни. Эгоистичная часть Саймона отчаянно хочет, чтобы это было именно так. Отчасти потому, что он не хочет вечного проклятия, а отчасти потому, что не хочет, чтобы Грейс думал о нём плохо (что чертовски глупо, он едва ли знает этого парня). Пока он быстро переодевается в новые серые штаны и рубашку — не свои и которые ему совсем не подходят по размеру, — он думает о том, как легко было бы просто... умолчать. Ему не пришлось бы рассказывать Грейсу (или этой странному Рокки) ничего о своей жизни, кроме, возможно, не компрометирующих моментов. Не рассказывать об Угре и о том, как тот на него повлиял, и, следовательно, не рассказывать ни о каких новых изменениях в своём теле. Это могло бы дать ему шанс.       Он не уверен, что это даст в долгосрочной перспективе, ведь он не может оставаться в лимбе или чистилище вечно (или может?), но это даст ему достаточно времени, чтобы, возможно, привыкнуть к мысли о возвращении. Или хотя бы смириться с ней. Или, возможно, умолять о прощении, обещая, что сделает что угодно.        «Или, возможно, — думает он, неловко натягивая на себя одеяло, — просто, возможно, если он сыграет свою роль достаточно хорошо, никто ничего не узнает. И ему не придётся возвращаться совсем.»        Ему нужно было всего лишь ничего не говорить.