Нерешённое притяжение

Джейс молчал. Он не знал, что делать. Или, наоборот, чего не делать. Его тело словно застыло, а сознание утонуло в вязкой пустоте. Он просто нависал над Виктором темной неподвижной фигурой, напоминая безмолвного истукана. Где-то в глубине его мозга, казалось, кто-то потушил лампочку — пустота. Его дыхание было тяжелым, сбивчивым. Талис лишь начинал осознавать, как пульс гулко отдавался в висках, как болезненно тянуло в паху, как все его существо буквально стонало от желания и какой-то мучительной, почти животной тоски по чужому телу. Его глаза, словно застеленные дымкой, не могли сфокусироваться — перед ними все плыло, а ритм сердца так и не замедлялся, отзываясь темными пульсирующими точками перед глазами. Он был… ошеломлен. В благоговейном, почти полубессознательном состоянии эйфории. До такой степени, что, не отдавая себе отчета, ущипнул себя за локоть — почувствовать, убедиться, что это реальность. Что все это происходит на самом деле. Не сон. Не фантазия. Но особенно ярко в реальность возвращала надрывная боль в горле. Приятная, странно возбуждающая боль. И… вкус Виктора. Он был на губах, на языке, он словно проникал в него, становился его частью. И Джейс терялся в этом ощущении. Балдел, захлебываясь от счастья, словно погружаясь в бесконечный поток, где все теряло значение, кроме одного — Виктора. Но Джейс не знал, что сказать. Как будто слова застряли в горле, оставляя после себя лишь беспомощное молчание. Он смотрел на сгорбленную фигуру напротив — Виктор не поднимал головы, словно боялся встретиться с ним взглядом, и лишь рассеянно разглядывал пол. Будто надеялся найти ответы в его хаотичных трещинах. Виктор выглядел… таким уязвимым сейчас. Таким хрупким. Таким обнаженным в своих растерянности и смущении. Джейсу хотелось броситься к нему, крепко обнять, укрыть от всего, расцеловать каждую тень сомнения на этом усталом лице. Хотелось прошептать, что все будет хорошо, что он рядом, что он никогда не предаст. Он с ним, здесь, сейчас и всегда. Но стоило Джейсу сделать шаг навстречу, как Виктор вздрогнул. Легкий, почти незаметный жест — но он отозвался в сердце Джейса болезненным, гулким ударом. Хоть ученый и остался на месте, но напряжение в его теле было почти осязаемым. Талис вдруг почувствовал, что между ними теперь снова это странное напряженное молчание. Черт возьми, Джейс, все как всегда. Ты слишком не сдержан, слишком напираешь. Так ведь и знал, что так будет. Напугал. Надавил. Повелся на свою капризную обиду и уязвленное самолюбие. Но у всего же есть пределы, верно? У всего есть лимит. Джейс сегодня свой лимит исчерпал. «Твоя личная жизнь — не моя забота». Ну да, конечно. А вода сухая. А этот демонстративный глоток настойки? Это бессмысленное, никому не нужное упрямство? Все это выводило Джейса из себя. Почему все так сложно? Почему они никогда не могут просто поговорить? Почему все всегда вот так? Он столько раз пытался начать этот разговор. Столько раз пробовал подступиться издалека или почти в лоб. Но даже Джейс, всегда такой эмпатичный, терпеливый, не мог оставаться невозмутимым от реакции Виктора. Каждый раз она сбивала его с толку, доводя до состояния иступленного замешательства. Эти виртуозные уклонения от ответов, словно тщательно отрепетированный танец вокруг неудобных тем. Эта легкость, с которой Виктор менял ход разговора, будто невзначай переключая внимание на что-то совершенно другое, оставляя Джейса в роли немого слушателя — растерянного, почти смешного в своем молчаливом смятении. Но больше всего Джейса разрывало на части то, что Виктор мог просто… сделать вид, что не слышит. Вот так просто. Он делал это много раз. Как будто слова, произнесенные в эти болезненно честные попытки сблизиться, вообще не достигали его ушей. Джейс не мог понять: Виктор всё прекрасно осознаёт и специально ведёт себя так — или это просто его способ обходить любые личные, хоть немного неудобные темы. Конечно, было глупо надеяться, что сегодня что-то изменится. Что звёзды сойдутся, и Виктор, поддавшись алкоголю или азарту игры, хоть немного откроется. Скажет, что его гложет. Что пугает. И это жгло изнутри. Это злило. Бесило. Обижало до глубины души. Почему? Почему ты позволяешь мне почти все? Почему ты разрешаешь мне касаться тебя, смеяться над ухом, почти касаясь его губами, делить пространство, между нами так близко, что, кажется, мы только что не целуемся в десны при встрече? Но стоит мне перейти чуть дальше физического, заглянуть глубже, в душу — ты тут же закрываешься. Будто мы чужие. Будто я не пойму. Будто я не захочу понять. Но я пойму. Я приму все. Любую твою боль, любое сомнение, любой страх. Только, пожалуйста, хоть раз поговори со мной по-настоящему.

***

Джейс вовсе не был глуп. Кто-то, плохо его знающий, мог принять его за наивного — чуть инфантильного мечтателя, парящего в эфемерных фантазиях о светлом будущем. Новатор с головой в облаках, идеи которого порой граничили с детскими сказками — настолько дерзкими и смелыми они казались. И, надо признать, Талис умел этим пользоваться. За ангельским лицом и мягкой улыбкой он легко мог втереть собеседнику полнейшую чушь, приправленную ехидными подколками — настолько тонкими, что самодовольный оппонент, ослеплённый собственной значимостью, с готовностью принимал всё за чистую монету. Но Виктор… Виктор всегда такое подмечал. Стоило ему оказаться поблизости во время этих вежливо-лживых «светских бесед», как уголки его тонких губ начинали предательски подрагивать — еле сдерживаемый смех рвался наружу, едва не срывая маску напускного приличия. И эти моменты Джейс хранил в сердце с особой бережностью. Словно мальчишка, впервые поймавший на себе одобрительный взгляд того, кто казался недосягаемым. Иногда он ловил себя на мысли, что затевает очередную нарочито учтивую болтовню лишь ради того, чтобы увидеть, как Виктор хитро щурится, поднося бокал к приоткрытым губам. Как озорно блестят его глаза поверх хрустального ободка. Как весело лопаются пузырьки шампанского. Улыбка — едва заметная, почти интимная — адресована только ему. Он скучал по этим вечерам. Скучал по Виктору — по его взглядам, по ироничным репликам, по теплу живого присутствия. Скучал, когда усталым взглядом обводил чужие, плоские лица без глаз и ртов, тщетно выискивая среди них знакомые черты. Скучал по сладкому предвкушению того, что еще немного — и они уйдут вместе. Что, может быть, ему повезёт, и Виктор разрешит проводить его до дома. И что потом они будут стоять у двери в его квартиру, уже сто раз попрощавшись — но всё не расходясь, потому что разговоры никак не заканчивались. Жаль только, что таких вечеров у них давно не было. Виктор перестал появляться на подобных мероприятиях.

***

Джейс не был глуп. Он прекрасно осознавал свои действия и свои чувства — особенно те, что касались Виктора. Понимал, что мурашки, пробегающие по шее от вкрадчивого смеха напарника — не случайность. Что это счастье, с примесью почти болезненной теплоты, сжимающее грудь при виде короткой, но такой искренней, оттого бесконечно ценной улыбки — тоже. Тонкие пальцы, изящный изгиб шеи, и эта родинка под ухом, сводящая с ума… Хотелось просто наклониться и легко коснуться губами, чмокнуть — без какого-то пошлого намёка. Просто… пометить. Будто своё. Хотя, если быть честным, хотелось сделать своим всего Виктора. Каждый вдох. Каждый взгляд. Каждую мысль — всё. А его запах… Наверное, так пахнет сама чистота. Свежесть хлопка, едва уловимый аромат луговых трав. Иногда в этот букет примешивалась лёгкая сладость мёда. Бывали дни, когда химикаты нарушали эту гармонию, но даже тогда, как ни странно, всё это оставалось органичным. Джейс нередко задерживался рядом дольше, чем следовало, находя любой предлог, чтобы склониться ближе и вдохнуть. Вдохнуть глубоко, полной грудью. Впитать этот аромат, будто случайно коснуться завитков волос на затылке. Хотелось обниматься, прижиматься, тереться носом об скулу, вдыхать этот тонкий, чуть уловимый запах, который стал родным. Он понимал, насколько сильно всем этим дорожит. И насколько сильно любит. Язык любви Джейса — это прикосновения и подарки. Виктор позволял это со стоическим героизмом, хотя часто Джейс и перегибал палку. Иногда намеренно. Иногда — нет. Тогда его ожидал либо укоризненный шлепок по руке, либо, в особо драматичных случаях, шутливый удар тростью по самой уязвимой части тела. Но даже это было частью их… динамики, что ли. Виктор был невероятным. Вдумчивым, остроумным, находчивым. Порой даже по-настоящему уморительным. Джейс иной раз ржал до слёз над тихо, почти невзначай брошенной колкостью. Начитанный, смелый, самоотверженный — для Джейса Виктор был самым лучшим человеком. И иногда от этого осознания становилось невыносимо больно. Потому что лучшее всегда хочется беречь.

***

А вот Виктору, казалось, и не хотелось себя беречь. Он мог легко забыть поесть, режим сна был безбожно уничтожен, а про свежий воздух, видимо, и вовсе забыл. Если бы не Джейс, который всё чаще чувствовал себя навязчивым, душным нянькой, день за днём напоминая о самых простых вещах — кто знает, как быстро бы прогрессировала болезнь. Мысль о недуге лучшего друга витала в воздухе постоянно, особенно когда ухудшения стали очевидными. Шёл третий год их совместной работы, и закрывать глаза на это становилось всё труднее. Виктор стал медленнее ходить. Приступы кашля участились. Боль в ноге уже невозможно было игнорировать. И именно это грызло Джейса сильнее всего. Потому что Виктор не позволял вмешиваться. Любая попытка помочь — если она касалась здоровья — натыкалась на холодную, непробиваемую стену отказа. Для Джейса это было как ломать лед голыми руками. А лед и холод он ненавидел. Зябко. Больно. И никогда не знаешь, будет ли от этого хоть какой-то толк. Единственный раз, когда Виктор позволил помочь, случился пару месяцев назад. Ему понадобился ортез, и даже тогда согласие он дал лишь после долгих уговоров. Всё прошло отлично — если не считать того, что ортез вообще понадобился. Джейс был на седьмом небе от счастья и с головой ушёл в работу. Настолько, что в какой-то момент уже Виктору пришлось приносить ему в мастерскую сэндвичи. Признаться, это было приятно и мотивировало лучше любой награды. Талис не чувствовал такого вдохновения со времён их общего прорыва в лаборатории профессора — того самого дня, когда, переполненные восторгом, они смеялись, как дети, и, словно школьники, кувыркались в воздухе, разглядывая друг друга сквозь яркие голубые всполохи. Джейс вложил в проект всего себя. Он консультировался с медиками, обращался к бывшим коллегам отца, штудировал литературу, обошёл десятки магазинов в поисках лучших материалов — всё ради того, чтобы создать надёжный, удобный, а главное — действительно помогающий ортез. Такой, который Виктор мог бы надевать и затягивать сам, без лишних хлопот. Но, конечно, Джейс не удержался. Он не мог отказать себе в удовольствии вложить в работу чуть больше, чем требовалось. Как и с тростью, которую сделал собственными руками взамен сломанной, он добавил детали, которые нельзя было не заметить. Палитра дома Талисов, аккуратные цветовые акценты, изящный, продуманный дизайн. Это был не просто функциональный предмет. Это была вещь, в которую Джейс вложил заботу, благодарность — и своё трепетное отношение к Виктору. Свою любовь.

***

Самым важным и запомнившимся моментом оказалась, впрочем, вовсе не передача ортеза — и даже не его примерка. Это были первые замеры. Тогда Джейс, отчаянно смущаясь, отвернулся к стене, едва услышав, как Виктор стягивает брюки. — Почему ты стоишь спиной? — тихо, с едва заметным недоумением спросил Виктор. — Тебе всё равно придётся на меня смотреть. Придётся. Джейс едва удержался от смешка, но сердце колотилось сильнее, чем хотелось бы. Я буду смотреть столько, сколько ты позволишь. И трогать. Он помнил каждую деталь того вечера. Как, сидя на коленях перед Виктором, осторожно приподнимал его ногу, пропуская измерительную ленту вокруг икры. Как его пальцы, слегка дрожа, касались прохладной, почти прозрачной кожи, а Виктор едва заметно вздрагивал, кашляя в кулак, чтобы скрыть смущение. Но Джейс не мог полностью сосредоточиться. Он не сдержался — несколько раз поднял глаза чуть выше, замечая, как остроконечные полы рубашки едва прикрывают бёдра. В этом было что-то совершенно невинное… и в то же время опасно притягательное. И именно тогда его рука скользнула выше необходимого, мягко коснувшись внутренней стороны бедра. Палец задел еле заметную родинку. Виктор вздрогнул, будто ток прошёл по его телу, и резко отстранился. — Прости, — выдохнул Джейс, заставляя себя уставиться обратно на измерительную ленту. Но сердце гулко билось, мысли путались, а руки — предательски запомнили то короткое, мимолётное прикосновение. Он так и не смог выкинуть это из головы. Как и десятки других моментов, копившихся в нём день за днём.

***

Сначала Джейс списывал румянец и бегающий взгляд на обычную неловкость. Виктор, казалось, просто не привык к столь явным проявлениям дружеской симпатии. Но он явно не был против — по крайней мере, уже через полгода совместной работы учёный больше не вздрагивал и не поднимал бровь с тем ироничным укором, будто говоря: «Отодвинься». Джейса умиляли эти предательски краснеющие уши, чуть сведённые брови, и то, как Виктор опускал взгляд — будто боялся, что он выдаст что-то слишком личное. Так что да, Джейс не был глуп. И уж точно не был слепым. И с памятью у него всё было в полном порядке. Потому что друзья… Друзья ведь не вздрагивают от простого прикосновения к плечу, торопливо отворачиваясь, чтобы скрыть румянец. Их зрачки не расширяются, стоит тебе коснуться оголенной шеи за воротником. Ведь это не просто так, правда? Это не может быть просто так. Или может? Эта мысль сводила Джейса с ума. Потому что Виктор был таким только с ним. Да, они просто лучшие друзья. Но… «просто друзья» разве целуют твои ладони в полумраке душной комнаты — так осторожно, так трепетно, будто это не кожа, а фарфор? Разве они касаются каждой фаланги холодными от шампанского губами, смотря на тебя так, что ты забываешь дышать? Разве нормально, что после этого ты убегаешь от своего «просто друга», красный до кончиков ушей, хватаясь за рубашку у сердца, лишь бы не упасть в обморок? Что не можешь уснуть, осатанело крича в подушку, коря себя за это никому не нужное благородство? Коря себя за то, что, возможно, только что упустил единственный шанс на сближение?

***

Интересно, встречался ли Виктор с кем-то раньше? Дружил ли так близко? Позволял ли вот так себя обнимать? Подвигал ли к кому-то стул поближе, чтобы аккуратно завести за ухо выбившуюся прядь? Варил ли кому-то кофе? Смотрел ли с искренним интересом на чью-то работу? Хватал ли порывисто за рукав, притягивая поближе, чтобы показать наконец решенное уравнение? Хлопал ли кого-то по колену, гладил ли по затылку с тихим «молодец»? Смеялся ли так над чьими-то шутками, прикрывая рот исписанным листом бумаги? И… позволял ли себя целовать? О всем остальном думать было просто невыносимо. До дрожи в руках. До тошноты.

***

— Виктор? Эй, посмотри на меня, — осторожно позвал Джейс, сделав шаг ближе, почти вплотную. Виктор упрямо не поднимал взгляда. Тонкие пальцы нервно теребили верхний ремешок ортеза, словно надеясь спрятать все свое смятение за этим механическим движением. — Ты ведь… Боишься не того, что все станет плохо, а того, что… станет хорошо? — дрогнувшим под конец голосом, еле слышно произнес Джейс. Джейс не был глуп. Не был слеп. Он понимал, в чем дело. Виктора передернуло. Его глаза метнулись вверх, полные ошеломления и страха, будто Джейс вырвал из него нечто сокровенное, то, что он так тщательно прятал. — Так ведь? — Джейс заставил себя улыбнуться: участливо, мягко, почти умоляюще. Он склонил голову набок, изучая лицо друга. — Ты боишься, что тебе будет хорошо? — короткий вздох. — Ты себе не разрешаешь? Скажи мне. Его голос звучал тихо, так осторожно, будто малейшая громкость могла разрушить все — как хрупкие засохшие крылья бабочки, готовые рассыпаться от малейшего прикосновения. Джейс медленно потянулся, не спеша, чтобы не спугнуть, и мягко коснулся впалой бледной щеки. Виктор вздрогнул, но не отстранился. Его веки дрогнули, и он тяжело, протяжно вздохнул. — Я… — Виктор замялся, его плечи нервно передернулись. — Я не готов об этом говорить. Сейчас не готов. Прости. Честно говоря, мне вообще сложно разговаривать, — поспешно добавил он, снова опуская голову, будто боялся увидеть реакцию Джейса. — Ви, пожалуйста, посмотри на меня, — Джейс аккуратно поднял его подбородок, ловя взгляд — усталый, потерянный, разбитый. Он снова попытался улыбнуться — успокаивающе — и большим пальцем провёл по скуле Виктора. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Медленно, мягко. Как утешение. Виктор слабо хмыкнул, почти беззвучно, и едва заметно склонил голову набок, прижимаясь к теплоте широкой ладони. — Тогда не будем говорить. Сейчас не будем, — делая особенный упор на это злосчастное «сайчас», произнес Джейс. Но снова не выдержал — сердце так болезненно сильно сжалось, что он порывисто наклонился и обнял Виктора за плечи, прижимая к себе, чувствуя под грудью неровное дыхание. Виктор замер на мгновение, но потом также порывисто обнял Джейса в ответ — не осторожно, не сдержанно, как раньше, а крепко, отчаянно. Настолько крепко, что у Джейса на мгновение перехватило дыхание. Тик-так. Тик-так. — Это… это очень мило, Джейс, — наконец заговорил Виктор, и голос его прозвучал ровно, почти отстранённо, как будто он тщательно подбирал слова. — Но мне сложно проникнуться моментом, пока твоя… штука упирается мне в живот. Джейс замер. На секунду. Две. А потом резко отскочил, как будто обжегся, и отвернулся — лицо моментально залила краска. — Ой, черт, прости! — почти взвизгнул он, зажмурившись и прижав ладони ко лбу в позе человека, глубоко страдающего от собственного идиотизма. — Боже, ну почему все всегда вот так! Он шумно выдохнул, поджав губы. Виктор же, всё ещё немного ошарашенный, прищурился, наблюдая за его метаниями. — У меня есть идея. — О, нет… — слабо пробормотал Виктор. И вдруг оба — сначала едва слышно, а потом всё громче — начали смеяться. Смех разорвал остатки напряжения, будто кто-то наконец выпустил воздух из слишком туго надутого шара. Они смотрели друг на друга открыто, с лёгкими бесинками в глазах, будто ничего и не было. Всё снова казалось… нормальным. Насколько это было возможно. — Позволишь? — Джейс протянул руку, и Виктор мягко ее принял. Мгновение — и ученый оказался в крепких руках Джейса. — Эй, подожди! — пробормотал Виктор, но было уже поздно. Джейс поднял его так уверенно и легко, как будто это происходило каждый день. Он аккуратно придерживал его за плечи и под колени, склонился ближе и поцеловал в макушку. «Боже, какой же ты легкий…», — с уколом совести и грусти подумал Талис. Виктор же в свою очередь только и мог, что сконфуженно отвернуться, цепляясь за его шею. Уши снова стали красными. — Смена дислокации способствует… способствует… чему-то определенно она способствует, — вещал Джейс уверенно, неся совершенно не знающего куда себя деть от смущения Виктора к дивану.