Истинные

      Лондон, десять лет назад. Докерский район, поздний вечер.       Город дышал сыростью и туманом — тем самым, лондонским, что у смертных забирается под воротник пальто и оседает на коже холодной испариной.       В порту гудели корабли, где-то вдалеке лаяли собаки, и дождь только что прекратился, оставив после себя мокрый асфальт, блестящий в свете редких фонарей.       Элайджа стоял на крыше старого пакгауза — того самого, где когда-то, много десятилетий назад, они с Клаусом и Колом провели целую ночь, впервые за сотни лет разговаривая по душам. Тогда еще Кол был жив. Они были вместе и держались друг за друга.       Он сжал поручень, и металл жалобно скрипнул, прогибаясь под пальцами. Хватит этих терзаний. Его ждали дела. Пора спускаться. Пора возвращаться в реальность, где он пытается убить Никлауса и где нет места болезненным воспоминаниям.       Он уже собирался развернуться, когда снизу донесся громкий, наглый свист.       — Эй, красотка! Погоди, не уходи!       Элайджа перевел взгляд вниз — и замер.       В подворотню, освещенную единственным тусклым фонарем, свернули четверо. Смертные. По походке, по запаху дешевого пива и агрессии было ясно: местные отбросы, ищущие развлечений на свою голову.       А перед ними шла она.       Девушка, только что миновавшая перекресток, двигалась сквозь ночь так, будто весь этот грязный докерский район был ее личным подиумом.       Расслабленная, плавная походка — так ходят люди, которые наслаждаются моментом и никуда не спешат. На ней был приталенный плащ, подчеркивающий изящную, точеную фигуру, а длинные слегка волнистые волосы цвета горького шоколада спадали на плечи тяжелым, влажным от тумана водопадом. Элайджа не видел еще ее лица — только профиль, очерченный светом фонаря, — но этого хватило, чтобы внутри что-то дрогнуло. Но не это заставило его замереть на краю крыши.       Девушка не реагировала. Четверо мужчин уже сокращали дистанцию, улюлюкая и пересмеиваясь, а она продолжала идти — все так же расслабленно, словно не слышала их вовсе. Ни страха. Ни напряжения в плечах. Ни единого ускоренного удара сердца.       Элайджа нахмурился. Может, у нее проблемы со слухом? Или она просто сумасшедшая?       Он принюхался. Запах был странный, но притягательный и это заставило его втянуть воздух еще глубже. Ее запах был живым; смертна.       Двое парней обогнали ее и встали по бокам, перекрывая дорогу. Девушка нехотя остановилась, и Элайджа наконец увидел ее лицо полностью: выразительные черты, высокие скулы, пухлые губы, которые она сейчас недовольно поджала, и глаза — большие, серые, ясные, как грозовое небо перед бурей. Она медленно выгнула бровь и усмехнулась.       — Дорогая, ну куда же ты от нас спешишь? — главарь, плечистый детина со шрамом на подбородке, приблизился вплотную, — Нехорошо не обращать внимания на таких джентльменов.       — Боюсь, тебе до джентльмена как тушканчику до льва, придурок, - ее голос прозвучал мелодично, обманчиво мягко, но с отчетливыми нотками стали.       — У-у-у... нехорошо грубить Рафаэлю, детка.       Остальные уже обходили ее с флангов. Элайджа напрягся, готовясь вмешаться.       — Не вставай у меня на пути, Рафаэль, — она произнесла это спокойно, почти лениво, чуть наклонив голову, — Я тебе не по зубам. И друзей своих отзови.       — О, какая! Парни, вы слышали?!       Элайджа больше не колебался. Он бесшумно спрыгнул вниз, выходя из густой тени.       — Молодые люди, — произнес он с той самой ледяной, убийственно вежливой улыбкой, что заставляла врагов нервничать за секунду до того, как становилось слишком поздно, — Леди ясно дала понять, что не заинтересована в вашем обществе. Полагаю, вам стоит прислушаться.       Главарь уставился на него, наливаясь удивлением, а затем — злобой.       — А ты еще кто такой? Ее телохранитель?       Элайджа бросил короткий взгляд через плечо — прямо в серые, изумленно распахнутые глаза незнакомки. Ее ресницы дрогнули, и на губах заиграла тень улыбки. Совершенно не испуганной улыбки. Скорее — заинтригованной.       — Скорее, — ответил он, не отводя от нее глаз, — неравнодушный прохожий.       Она издала короткий, удивленный смешок — в нем слышалось искреннее изумление, словно она никак не ожидала, что кто-то полезет спасать ее среди ночи в этом забытом богом районе.       — Ну всё, хватит! — рявкнул Рафаэль и дал знак.       Двое бросились на Элайджу. Он даже не вышел из образа — просто сделал два скупых, идеально выверенных движения: одному — короткий удар в челюсть, второму — подсечка с захватом. Оба рухнули на мокрый асфальт, не издав ни звука. Элайджа не собирался ни убивать, ни демонстрировать сверхсилу при смертной. Достаточно было просто... обезвредить.       А когда он повернулся, чтобы разобраться с остальными, то замер. Девушка уже закончила сама. Рафаэль лежал на земле, бессознательно раскинув руки, а четвертый подельник тихо постанывал где-то у стены.       Сама же незнакомка стояла над главарем, только что изящно убрав ногу в элегантной лодочке с его груди, и смотрела прямо на Элайджу. Ее глаза сияли азартом, на губах играла широкая, совершенно игривая улыбка, а дыхание было ровным — будто она только что не раскидала двух мужчин, а исполнила легкий танцевальный па.       — Неравнодушный прохожий, значит? — произнесла она, и в ее голосе звенело теплое веселье, — Это очень мило. Честно. Давно меня никто не пытался спасти.       Элайджа поймал себя на том, что молчит. Он, тысячелетний вампир, видевший бесчисленные битвы, не мог подобрать слов. Он слышал биение ее сердца — живое, горячее, совершенно настоящее. И это сбивало с толку. Кто она? Что она?       А она уже обходила его по кругу, разглядывая с откровенным, почти детским любопытством. Ее взгляд скользнул по его лицу — по высоким скулам, по твердой линии челюсти, — затем по дорогому пальто, по запонкам с фамильным гербом, и в серых глазах заплясали смешинки.       — Для вампира, что охотится в подворотнях, ты выглядишь слишком презентабельно, неравнодушный прохожий.       Элайджа наконец справился с собой и чуть склонил голову, позволяя себе легкую, ответную улыбку:       — Я, пожалуй, верну этот комплимент. Совершенно точно это место не для столь красивой леди.       Она улыбнулась еще шире, и в этой улыбке было что-то такое, отчего воздух между ними вдруг стал теплее.       — Каюсь. Захотелось тишины. Как тебя зовут, мой рыцарь?       — Элайджа, — ответил он просто.       — Элайджа, — повторила она, медленно прокатив его имя на языке, словно пробуя на вкус дорогое вино. Ее глаза при этом смотрели прямо в его, и в них горел опасный, завораживающий огонек. Он жадно вдохнул ее запах — вишня, ночной жасмин и что-то еще, теплое, живое, — и почувствовал, как внутри разливается странное, давно забытое тепло.       — Лорен Миллер, — она вдруг протянула руку для рукопожатия — не для поцелуя, а по-мужски, уверенно, — Тоже своего рода... вампир.       — Я слышу твое сердце, — произнес он, осторожно принимая ее ладонь. Прикосновение обожгло — не физически, но как-то иначе, глубже.       — Я полукровка, — объяснила она. — Встречал таких?       Элайджа задумался. Полувампиры. В его прошлом их было всего несколько — огромная редкость, почти миф. Он медленно кивнул, и Лорен в ответ чуть расслабилась, словно он прошел невидимый тест. Ее улыбка стала мягче, взгляд — еще открытее. Она смотрела прямо в глаза, изучая его с обезоруживающей прямотой.       — Знаешь, Элайджа, — произнесла она задумчиво, — ты первый за долгое время, кто бросился мне на выручку, ничего обо мне не зная. Это дорогого стоит.       — Принимаю благодарность только в виде совместной прогулки за кофе, — усмехнулся он, не выпуская ее руки. Лорен весело приподняла брови:       — Вампир, предпочитающий кофе? Это интересно. Я должна на это посмотреть. С радостью.       Она взяла его под руку — не жеманно, а легко, по-товарищески, но в этом простом жесте уже проскочила искра. Та самая, что вспыхивает между двумя людьми, которые еще ничего не знают друг о друге, но уже чувствуют: эта встреча — не случайна.       Они пошли прочь, огибая стонущих на асфальте мужчин. Моросил дождь — мелкий, почти невесомый, — оседая серебром на ее волосах. В свете фонарей капли вспыхивали и гасли, как крошечные звезды. Элайджа украдкой смотрел на нее — на то, как она щурится от дождя, как поправляет свободной рукой влажную прядь, как ее губы чуть заметно изгибаются в улыбке, будто она слушает какую-то свою, внутреннюю шутку.       Что-то в ней зацепило его сразу — еще до того, как она заговорила. Не красота, хотя она была чертовски красива. А внутренний свет — тот самый, что пробивался сквозь иронию и острый язык, сквозь очевидный груз прошлого, что прятался в глубине серых глаз. Она смеялась — и ее смех был заразительным. Она удивлялась тому, что кто-то готов просто помочь, — и в этом удивлении было что-то до боли трогательное. Словно она уже забыла, что такое доброта, но все еще помнила, как радоваться ей, когда встречает.       Они нашли маленький паб в двух кварталах от порта — старый, с низкими потолками и живым огнем в камине. Заказали кофе — она настояла, хотя он предлагал что-то покрепче, — и проговорили до самого рассвета.       Она рассказывала о путешествиях — о пещерах в Карпатах, где искала древние артефакты, о библиотеках Праги, где изучала манускрипты, о ночных рынках Марракеша, где торговалась с ведьмами за редкие ингредиенты. Ее истории были странными, опасными, завораживающими — и она рассказывала их так, будто это были обычные будни. Элайджа слушал, задавал вопросы, смеялся ее шуткам и ловил себя на том, что не притворяется. Ему действительно было интересно. С ней было легко.       Она была остра, как бритва, но не колюча. Она поддразнивала его — легко, игриво, — но не унижала. Она флиртовала, но не переступала границ. А ее глаза... в них то и дело вспыхивал тот самый опасный огонек, от которого у него перехватывало дыхание.       Когда за окнами паба начало сереть, и первые лучи солнца тронули горизонт, Лорен поднялась. Она не боялась рассвета — полукровка. Он проводил ее до дверей и остановился на пороге, вдыхая утренний воздух — влажный, свежий, пахнущий близкой Темзой и дождем.       Лорен обернулась. Она посмотрела на него — длинно, серьезно, без тени привычной игривости, — и у Элайджи перехватило дыхание. В этом взгляде было что-то, чего он не видел в ней весь вечер: тихая, осторожная надежда, приправленная тенью старой боли.       — Знаешь, Элайджа, — сказала она негромко, — я в последнее время нечасто встречаю хороших людей. Или хороших вампиров. Или вообще кого-то, кто не пытается меня использовать. Если ты действительно такой, каким кажешься..., — она замолчала на мгновение, подбирая слова, — ...то я, наверное, хотела бы встретиться снова.       — Когда? — спросил он просто. Ее губы дрогнули, и на них снова расцвела та самая игривая улыбка — но теперь к ней прибавилось что-то еще. Теплое. Почти нежное.       — Завтра. Здесь же. В полночь. И если ты не придешь, я подумаю, что это просто была моя фантазия.       — Я приду, — сказал он. И это было обещание.       Она исчезла в утреннем тумане — быстрая, легкая, как призрак, оставляя после себя лишь запах вишни и жасмина. А Элайджа стоял на пороге старого паба, засунув руки в карманы, и чувствовал, как в груди разгорается что-то давно забытое. Не пение крови — что-то иное, но не менее ценное.       Он не мог перестать думать о ней. Она пришла на следующий день. И еще через день. И через неделю. И вскоре он уже не представлял своей жизни без ее улыбки, без ее острого ума, без этого дерзкого, игривого огня в серых глазах. Она стала его убежищем — так же, как он стал ее рыцарем, в которого она когда-то не верила, пока не увидела своими глазами.       Тогда она еще смеялась. Тогда она еще умела удивляться доброте. Тогда месть еще не выжгла в ней этот свет. Но он помнил ее именно такой — и именно поэтому не мог отпустить до сих пор.