Тот, кто пришёл в темноту

Вечеринка шла своим чередом. Печенья танцевали, пели, пробовали угощения и громко спорили о том, кто лучше построил бы кукольный театр, если бы его вообще построили. Эспрессо всё это не нравилось. Слишком шумно. Слишком много народа. Слишком много тех, кто хочет подойти и сказать «как хорошо, что ты жив», хотя на самом деле им просто любопытно посмотреть на его рану. Он терпел ровно до того момента, как кто-то из гостей случайно наступил ему на ногу. — Всё, — сказал Эспрессо себе под нос. — Я ухожу. Он тихонько выскользнул из зала, никем не замеченный — ну, почти никем. Мадлен, занятый разговором с каким-то старейшиной, бросил на него короткий взгляд через плечо. Всего на секунду. Но Эспрессо почему-то этот взгляд запомнил. Неважно, подумал он. Мне вообще всё равно, смотрит он или нет. Балкон, куда он вышел, был маленьким и тесным. Сюда не доносилась музыка, слышался только тихий шелест листвы и где-то далеко — ночное пение сверчков. Эспрессо опёрся о перила и выдохнул. Плечо ныло, хотя Мадлен и залечил рану до конца. Магическое истощение давало о себе знать — перед глазами иногда плыло, а в голове было странно пусто. Без привычного гула мыслей, без вечного перебирания формул и расчётов. — Тишина, — сказал он вслух. — Какая же это роскошь. — Согласен. Эспрессо вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Мадлен. Без меча, без плаща — просто в своей обычной рыцарской форме, с булкой в руке. Он выглядел уставшим и почему-то совсем не пафосным. — Ты чего пришёл? — спросил Эспрессо с подозрением. — Понял, что тебя нет в зале. Решил проверить, не упал ли ты где-нибудь в обморок от перенапряжения. — Я не падаю в обморок. — Я видел, как ты сегодня падал в лесу. — Это был не обморок. Это была тактическая перегруппировка в горизонтальной плоскости. Мадлен улыбнулся и подошёл ближе. Остановился на расстоянии вытянутой руки — не слишком близко, но и не так далеко, как раньше. — Ты всегда придумываешь умные названия для обычных вещей, — сказал он. — А ты всегда говоришь очевидные вещи. — И всё равно мы как-то уживаемся. Эспрессо хотел сказать, что они не уживаются, что он едва терпит это печенье и что вся эта ситуация — просто случайность. Но слова застряли в горле. Потому что это было неправдой. Они уживались. Странно, неправильно, через споры и взаимные колкости — но уживались. И сегодняшний лес это доказал. — Держи, — сказал Мадлен, протягивая булку. — Я не голоден. — Ты всегда так говоришь. А потом ешь. — Это нелогично. — Это по-человечески. Эспрессо посмотрел на булку. Потом на Мадлена. Потом снова на булку. Вздохнул. — Ладно. Но только потому, что я действительно не ел со вчерашнего дня. Он откусил маленький кусочек. Сдобное тесто, чуть сладкое, с какой-то приятной пряной ноткой. Королевская выпечка — не чета тем пончикам, что подавали в зале. — Откуда это? — спросил он с набитым ртом. — Я попросил повара сделать что-нибудь… не слишком сладкое. Ты же не любишь, когда много сахара. Эспрессо перестал жевать. — Ты… специально? — Ну, — Мадлен вдруг отвел взгляд. Это было так неожиданно, что Эспрессо на секунду забыл, как дышать. — Я подумал, раз ты всё равно ничего не ешь на таких мероприятиях… может, тебе понравится что-то другое. — Я не просил. — Ты никогда не просишь, — повторил Мадлен свою любимую фразу. — Я уже привык. На балконе повисла тишина. Эспрессо смотрел на булку в своей руке. Мадлен смотрел куда-то в ночное небо, делая вид, что разглядывает звёзды. И оба делали вид, что ничего особенного не происходит. Но происходило. Потому что Эспрессо вдруг понял: его бесит в Мадлене не то, что он громкий, пафосный и светлый. Его бесит то, что он внимательный. Замечает, когда он не ест. Запоминает, что он не любит сладкое. Приходит за ним в тёмный лес, хотя мог бы остаться на вечеринке и есть пончики. — Мадлен, — тихо сказал он. — Мм? — Спасибо. Мадлен повернулся. Его глаза — яркие, даже в темноте — смотрели на Эспрессо с таким удивлением, будто он только что услышал что-то невозможное. — Ты… только что сказал «спасибо»? — Не заставляй меня повторять. — Нет, нет, я просто хочу убедиться, что у меня нет галлюцинаций от переутомления. — Мадлен. — Что? — Ты меня бесишь. — Это я уже слышал. Много раз. — И всё равно не уходишь. Мадлен помолчал. А потом улыбнулся — не своей обычной, громкой, на весь зал улыбкой, а тихой, почти грустной, какой-то… настоящей. — Не ухожу, — сказал он просто. — И, наверное, не уйду. Эспрессо почувствовал, что где-то внутри, в самом глубоком месте своего кофейного теста, становится тепло. Не от магии. Не от булки. А от того, что кто-то сидит с ним на тесном балконе, молчит и не пытается ничего исправить. И это было странно. И это было правильно. — Эспрессо, — позвал Мадлен через несколько минут. — Что ещё? — Можно я буду приходить? Ну… в лабораторию. Иногда. Не мешать. Просто сидеть. Эспрессо долго молчал. Думал. Сопротивлялся. — …Только если будешь приносить булки без сахара, — сказал он наконец. Мадлен рассмеялся — тихо, почти беззвучно. И Эспрессо почему-то подумал, что этот смех он запомнит надолго. Может быть, навсегда.

***

После той ночи всё пошло не так. Ну, то есть — не так, как привык Эспрессо. Он просыпался, пил кофе, шёл в лабораторию, проводил опыты, записывал результаты, пил ещё кофе, ложился спать на три часа — и всё это время в его голове кто-то сидел. Кто-то с яркими глазами и глупой улыбкой. — Это пройдёт, — сказал себе Эспрессо на третье утро. — Это просто последствия магического истощения. Или недосыпа. Или чего-то ещё, что можно объяснить наукой. Наука молчала. А Мадлен, как и обещал, стал приходить. Сначала раз в три дня. Потом через день. Потом — каждый вечер, ровно в восемь, с коробкой тёплых булок без сахара. — Ты похож на почтальона, — буркнул Эспрессо в первый раз, открывая дверь. — А ты похож на того, кто ждал почтальона, — ответил Мадлен и прошёл внутрь, даже не спросив разрешения. Эспрессо тогда хотел возмутиться, но почему-то не стал. В лаборатории Мадлен действительно не мешал. Он садился в старое кресло у окна, которое купил специально для этого. «Оно неудобное, — сказал он, — но у тебя там стоял табурет, а это преступление против спины», и просто сидел. Иногда читал. Иногда чистил меч. Иногда смотрел на Эспрессо. — Ты мог бы смотреть в окно, — не выдержал однажды Эспрессо, поймав на себе его взгляд. — В окне ничего интересного. — А во мне? — Ты всегда интересный, — спокойно ответил Мадлен. Эспрессо уронил пробирку.Кофе растёкся по столу тёмной лужей, и ему пришлось вытирать полчаса, но он всё равно думал не о луже. Он думал о том, почему сердце — если у печенья вообще есть сердце — стучит быстрее, когда кто-то называет тебя интересным. Это было научно необъяснимо. И это пугало. — Мадлен. — Мм? — Зачем ты ходишь сюда каждый день? Вопрос прозвучал на исходе второй недели. Эспрессо стоял у стола, скрестив руки на груди, и смотрел на рыцаря так, будто собирался сдавать экзамен по самой сложной дисциплине. Мадлен отложил книгу. — Хочешь честный ответ? — Не хочу глупый. — Ты напоминаешь мне, что не всё в этом мире измеряется формулами, — сказал Мадлен тихо. — Что можно просто… быть рядом. И ничего не требовать. — Это звучит как проповедь. — Это звучит как правда. Эспрессо отвернулся. Ему стало не по себе — не потому, что Мадлен сказал что-то неправильное, а потому, что он сказал то, о чём Эспрессо боялся думать сам. Быть рядом. Ничего не требовать. Он прожил всю свою жизнь по-другому. Он требовал от себя. От других. От науки. От мира. И вот теперь приходил кто-то, кто ничего не просил взамен — просто сидел в старом кресле и ждал, когда Эспрессо наконец посмотрит на него не как на помеху. — Ты странный, — сказал Эспрессо в спину. — Спорить не буду, — ответил Мадлен с улыбкой в голосе.

***

Всё изменилось в дождливый вечер. Мадлен пришёл, как обычно, с коробкой булок. Но в этот раз он был мокрый с головы до ног, без плаща и какой-то чересчур тихий. — Ты что, под дождём шёл? — спросил Эспрессо, открывая дверь. — Плащ порвался. Лесной зверь, неважно. — Неважно? Ты мог простудиться! — Я печенье, — напомнил Мадлен, но всё равно чихнул. Эспрессо закатил глаза, схватил его за руку и потащил к камину. В лаборатории никогда не было камина, но после того, как Мадлен начал приходить, Эспрессо поставил маленький магический обогреватель. — Раздевайся, — приказал он. — Прямо здесь? — Мадлен приподнял бровь. — Снимай мокрую одежду, извращенец. Я дам свой халат. Мадлен рассмеялся — впервые за весь вечер — и послушался. Пока он переодевался, Эспрессо разогревал чай. Обычно он не пил ничего, кроме кофе, но на такой случай у него нашлась старая заварка, которую подарила Алхимик на прошлый День Рождения. — Держи, — он протянул кружку. — Ты чай пьёшь? — удивился Мадлен. — Я — нет. Ты — да. — Почему? — Потому что тебе нельзя кофе. Ты и так слишком активный. Ещё кофе — и ты взорвёшься. Мадлен взял кружку. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Эспрессо отдёрнул руку быстрее, чем следовало. — Ты чего? — спросил Мадлен. — Ничего. Рука замёрзла. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь, — повторил Мадлен, и в его голосе не было насмешки. Только тепло. Такое же, как от камина. Такое же, как от его светлой магии в лесу. Эспрессо сел напротив. Сжал пальцы в кулак, разжал. Посмотрел в пол. — Мадлен, — сказал он. — Мм? — Ты… — слова застревали. Эспрессо ненавидел, когда не мог подобрать нужную формулировку. Всю жизнь мог — а тут вдруг нет. — Ты невыносим. — Знаю. — Ты всё время мешаешь. Ты слишком громкий. Ты приходишь без спроса. Ты приносишь эти дурацкие булки, от которых я потом не могу уснуть, потому что думаю… Он запнулся. Мадлен ждал. — …потому что думаю о тебе, — закончил Эспрессо почти шёпотом. — И это неправильно. Я не должен о тебе думать. У меня есть работа. Формулы. Исследования. А я сижу и смотрю на дверь в восемь вечера, как какое-то… Он не договорил. Потому что Мадлен вдруг встал, подошёл к нему и сел рядом на пол — прямо на старый лабораторный ковёр, в котором Эспрессо протирал пробирки. Их плечи почти касались. — Эспрессо, — тихо сказал Мадлен. — Можно мне сказать одну глупость? — Ты только глупости и говоришь. — Я тоже о тебе думаю. Каждый день. Когда ухожу утром — уже жду вечера. Когда засыпаю — вспоминаю, как ты ворчишь. Твой голос. Как ты поправляешь очки, когда злишься. Как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. Только редко. И это самая красивая вещь, которую я видел в своей жизни. Тишина повисла такая густая, что можно было резать ножом. Эспрессо сидел, не двигаясь. В голове было пусто — впервые за много лет. Ни одной формулы. Ни одного расчёта. Только тёплая тяжесть в груди и понимание, от которого невозможно убежать. — Ты идиот, — сказал он. — Знаю. — Я ненавижу светлую магию. — Знаю. — Я ненавижу, когда ты улыбаешься. Потому что от этого у меня внутри всё переворачивается. Мадлен замер. Эспрессо медленно повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты понял, что я сказал? — спросил он жёстко. Или почти жёстко. С хрипотцой в голосе, которую невозможно было спрятать. — Понял, — выдохнул Мадлен. — И что ты на это скажешь? Мадлен молчал секунду. Две. Потом его рука легла поверх ладони Эспрессо — осторожно, спрашивая разрешения. Эспрессо не отдёрнул. — Я скажу, — тихо произнёс Мадлен, — что кофе без сахара — это горько. А ты без меня — просто кофе. А я хочу, чтобы у тебя было что-то ещё. Что-то тёплое. Даже если ты будешь ворчать. — Это самый глупый комплимент в моей жизни. — Но ты его запомнишь. — …Запомню. Мадлен улыбнулся — той самой тихой улыбкой, которая появлялась только когда он был по-настоящему счастлив. Потом наклонился и легонько коснулся губами края очков Эспрессо. — Что ты делаешь? — не понял тот. — Целую. — Это не поцелуй, это какой-то… этикет. — Этикет тоже считается. Эспрессо хотел возмутиться, но вместо этого рассмеялся — коротко, отрывисто, будто сам от себя не ожидал. И Мадлен, услышав этот смех, вдруг понял: он готов слушать его вечность. Даже если Эспрессо будет называть его идиотом. Даже если никогда не скажет «люблю». Потому что сейчас, в этой маленькой лаборатории, пахло кофе, дождём и чем-то новым — тем, у чего пока не было названия, но оно уже дышало где-то совсем рядом. — Булки без сахара, — сказал Эспрессо, успокоившись. — Каждый вечер. Это условие. — А если я забуду? — Не забудешь. — Почему ты так уверен? — Потому что ты меня боишься, — Эспрессо поправил очки и посмотрел на Мадлена с вызовом. — Боишься, что я рассыплюсь от голода, и тогда тебе будет не кого спасать. Мадлен открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Это шантаж, — сказал он. — Это наука, — ответил Эспрессо. — Самая точная из всех. И они сидели на полу, в полутьме лаборатории, слушая, как за окном шумит дождь, и никто из них не хотел уходить первым. Как тогда, в лесу. Как теперь. Как всегда.