Просто друзья

Была уже глубокая ночь, даже собаки не лаяли на улицах, когда две фигуры вышли из каршеринговой машины и направились в сторону подъезда. Небольшая кухня слабо освещалась уличными фонарями. Идеально, чтобы глаза отдыхали после долгого концерта, но, к сожалению, чтобы хорошо различать нужные предметы, всё-таки нужен был свет. Поэтому, скрепя сердце, Лёша нажимает на выключатель, пока заходит в комнату, и идёт наливать воду в чайник. Ваня на пару секунд замирает в проходе, щурится, привыкая к свету. — Может всё-таки виски? Я для тебя вёз. Лёша закатил бы глаза на эту реплику, но понимает, что в этом нет смысла: он стоит к Ване спиной, а разворачиваться специально, чтобы выдать эту реакцию, ему не хочется, поэтому просто тяжело вздыхает и говорит: — Мне за руль через несколько часов. Ты хочешь, чтобы я убил себя и, возможно, кого-то еще в придачу? — Звучит, как название для сольника. «Убил себя и, возможно, кого-то ещё». Шамутило усмехается, но не поворачивается — возится с заваркой, и говорит: — Ты сегодня грустный. — Я всегда грустный. — Нет, обычно уставший. А сегодня именно грустный. За спиной раздаётся скрип от того, что Ваня лениво начинает покачиваться на стуле. — С чего ты взял? — Почему ты вышел после слов Дубровского? — Лёша слегка прокашливается, словно заданный вопрос ставит в неловкое положение и его самого. Затем поворачивается, когда понимает, что чай уже заварен и даже в достаточной мере разбавлен водой. Ставит две кружки на стол и, когда идет на другой конец кухни за шоколадкой, слышит тихое: — Он пошутил, все шутят, работа у нас такая. — Ага, но ты не засмеялся. — День просто тяжёлый. Лёша впервые за вечер смотрит ему в глаза. Вернее пытается, так как Ваня отводит взгляд. — «Я вообще-то за вас рад, — цитирует абсолютно безэмоционально, — но если вы через месяц не перестанете так смотреть друг на друга, я лично принесу вам кровать в гримёрку. И тогда посмотрим, кто будет сверху, когда Эл зайдёт с новой интеграцией». — Лёша делает паузу. — Это всё, что он сказал. Обычная шутка, даже смешная. — Я знаю. — Тогда почему ты вышел? Ваня не отвечает, смотрит в кружку и медленно размешивает сахар. — Потому что это не смешно, — наконец говорит он. — Что именно? — Всё, — Ильин поднимает глаза. — То, как он это сказал, как посмотрел. Как будто… — Как будто что? Но Ваня не договаривает. «Как будто это правда», — хочет сказать он, но не делает этого. Потому что если сказать это вслух, то и без того непростые мысли обретут реальный вес. И просто постараться забыть об этом уже не получится. — Ладно, правда забей, — снова отводит взгляд. — Просто устал. Лёша смотрит на него в упор. Чувствует, что Ильин что-то не договаривает. Усталость, конечно, есть, она заметна, но есть и что-то ещё помимо этого. Что-то глубже, темнее. Ваня отхлебывает уже подостывший чай, заинтересованно смотрит на шоколад и на этом неоднозначный разговор заканчивается окончательно. Пьют они молча, но Лёша чувствует, что что-то изменилось. Теперь тишина между ними не ощущается, как раньше: спокойным временем, когда все слова уже сказаны, а срочной необходимости подбирать их нет. Сейчас она скорее тяжелая, как воздух перед грозой. Словно надвигается что-то большое и пока неясно: хорошо это или плохо. — У тебя руки дрожат, — вдруг говорит Ваня. Лёша смотрит на свои пальцы, сжимающие кружку. Действительно, мелко дрожат. Он даже и не замечал. — Кофе много выпил. — Ты не пьёшь кофе по вечерам. — Сегодня выпил. — Врешь. — А ты не будь таким наблюдательным. Лёша бросает это в шутку, но Ваня не смеётся. Он смотрит на дрожащие пальцы, и лицо у него становится каким-то… слишком задумчивым. Ваня протягивает руку, но резко останавливается в нескольких сантиметрах от Лёшиной ладони. Зависает. Шамутило смотрит на его пальцы — бледные, крупные, застывшие в воздухе. Сердце колотится где-то в горле. — Вань?.. — голос почему-то сиплый. Ваня не отвечает. Смотрит на собственную протянутую руку, потом на Лёшу. И также молча, но медленно, будто нехотя, убирает её обратно. — Ничего, — говорит он глухо. — Просто показалось. Теперь оба смотрят куда угодно, но не на друг друга. — Поздно уже, — Лёша одним глотком допивает остатки чая и поднимается. — Давай спать. Молчание Вани он принимает за согласие и направляется в сторону комнаты. Сзади слышит, как Ильин идет в сторону гостиной, откуда раздаётся скрип дивана, и наконец выключает свет в спальне и ложится.

***

Тишина в квартире была диаметрально противоположна состоянию Лёшиных мыслей, из-за которых он не мог сомкнуть глаза. Но даже сквозь них пробивался звук скрипа дивана из соседней комнаты и осознание, что Ваня, по всей видимости, тоже все еще не спит. Лёша смотрит в темноту коридора. Ему хочется встать, подойти и сесть рядом. Просто сесть и молчать. Но он не двигается. Потому что если он встанет и подойдёт, то завтра утром придётся объяснять, зачем он это сделал. А объяснений нет. Проходит еще пять минут… Десять… Пятнадцать… И из темноты раздаётся тихий голос, почти шёпот: — Лёш, ты спишь? Лёша задерживает дыхание. Сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно в соседних квартирах. Он может встать и подойти, может хотя бы ответить: «Нет, не сплю. Что случилось?». Но он не встаёт и не отвечает. Лежит с открытыми глазами. Знает, что Ваня сейчас тоже лежит там, в темноте, и слушает — не скрипнет ли, под тяжестью чужих шагов, пол в коридоре. Не скрипит. Через минуту Ваня еле слышно произносит: — Ладно. Спокойной ночи. И Лёша знает: это «ладно» обращено не к нему. Это — «ладно, я понял. Он не придёт». Шамутило закрывает глаза. Шепчет в подушку, так тихо, чтобы никто не услышал: — Я тоже не сплю, Вань. Но нет, он не встанет. Потому что признаться, что ты не спишь — значит признаться, что ты ждал этого зова в ночи. А признавать такое Лёша пока не готов.