Контракт на похищение

Прошло семь дней. Семь дней, как они переехали в маленький дом на берегу Восточного моря. Посёлок назывался Мальхва — «цветущая трава» — и оправдывал своё название только летом, а сейчас, осенью, здесь было тихо, безлюдно и ветрено. Чонин купил этот домик три года назад для себя — убежище от мира, в котором он никогда не собирался никого селить. Но теперь здесь жили двое. Они спали в обнимку. Это случилось не в первую ночь — в первую они просто легли рядом, уставшие до полусмерти после долгой дороги. Чонин на диване, Сынмин на кровати. Но среди ночи Сынмин пришёл к нему, молча лёг рядом и положил голову на грудь. Чонин не спросил почему. Обнял — и проспал так до утра. С тех пор они спали вместе. Каждую ночь. Чонин боялся пошевелиться во сне, чтобы не задеть рану Сынмина, тот ещё болел, но не жаловался. Просто прижимался и засыпал под ровное дыхание киллера. В эту ночь тоже было так. Луна светила в окно, отражаясь от морской глади. Комната была залита серебристым светом. Чонин лежал на спине, Сынмин — на боку, уткнувшись носом ему в плечо, обняв за талию. Их ноги переплелись под одеялом. Чонин не спал. Смотрел в потолок и думал. «Семь дней, — подумал он. — Ни одного выстрела. Ни одного крика. Только чайки, ветер и его дыхание». Раньше он не мог представить себе такой жизни. Тишина всегда была для него сигналом опасности — враг прячется, ловушка захлопывается. Теперь тишина стала домом. Это пугало его почти так же сильно, как когда-то пугали засады. — Ты не спишь? — раздался тихий голос Сынмина. — Нет, — ответил Чонин. — Я тоже. Думаю. — О чём? Сынмин помолчал, потом приподнял голову, посмотрел на Чонина в полумраке. — О всём. Как мы здесь оказались. Что будет дальше. Не снится ли вам тот день? — Какой? — Когда дом горел. Когда вы ползли по земле с пулей в животе. Чонин провёл рукой по волосам Сынмина — жест уже привычный, успокаивающий. — Не снится. Я вообще мало сплю. — А мне снится, — признался Сынмин. — Джунхан. Его руки. Выстрел. А потом вы говорите, что любите меня, и я просыпаюсь. — И что ты чувствуешь, когда просыпаешься? — Что я жив. Что вы рядом. И что больше не надо бояться. Он чуть поморщился и положил ладонь на живот — там, где была повязка. Старая рана ещё давала о себе знать, особенно ночью, когда сменялась погода или просто лежал неудобно. Боль была не острой, скорее ноющей, но она напоминала о том, что случилось. — Живот болит? — спросил Чонин, заметив движение. — Чуть-чуть, — честно ответил Сынмин. — Терпимо. Не переживайте. — Как я могу не переживать? — Чонин осторожно, кончиками пальцев, коснулся повязки через ткань пижамы. — Врач сказал, что ещё неделю будет болеть. — Вот видите, он сказал — неделю. Значит, всё идёт по плану. Сынмин улыбнулся, хотя в глазах ещё теплилась усталость. Чонин видел эту усталость, видел, как парень старается быть бодрым, и в который раз поражался его силе. Хрупкий, избитый, раненый — но не сломленный. — Лучше расскажите про себя, — попросил Сынмин. — У вас тоже болит? Чонин прислушался к своему телу. Где-то глубоко, под зажившими швами, тоже ныло. Он кивнул. — Бывает. Когда на погоду. Или когда сплю не на том боку. — Мы два инвалида, — тихо рассмеялся Сынмин. — Калека на калеке. — Зато в обнимку теплее. Они снова замолчали. Ветер за окном играл с занавеской, где-то вдалеке ухала сова. — Чонин-сси, — позвал Сынмин. — М? — А вы жалеете? — О чём? — Что не убили его. Джунхана. Вы могли. Почему не убили? Чонин долго не отвечал. Потом сказал: — Потому что ты бы видел это. И запомнил. А я не хочу, чтобы ты запоминал меня убийцей. Ты и так видел достаточно крови. — Но вы киллер. — Был. Теперь я... не знаю кто. Просто человек, который хочет спать с тобой в обнимку и не просыпаться от кошмаров. Сынмин улыбнулся в темноте — Чонин почувствовал это по движению губ у своего плеча. — Вы стали мягким. — Это ты на меня плохо влияешь. — А вы на меня — хорошо. Чонин не нашёлся, что ответить. Повернул голову, поцеловал Сынмина в макушку — легко, почти невесомо. Сынмин вздохнул, прижался крепче, и живот кольнуло снова — но он не подал виду. Не хотел, чтобы Чонин волновался. — Что мы будем делать завтра? — спросил он. — Завтра? Я хотел сходить на рынок, купить рыбы. Потом починить крыльцо — доски прогнили. Ты будешь сидеть на солнце и читать. — Как скучно. — Скучно — это хорошо. Скучно — значит, никто не стреляет. Сынмин тихо рассмеялся — первый раз за эту неделю так, звонко, по-настоящему. Чонин почувствовал, как теплеет внутри. — Чонин-сси. — М? — Можно я останусь с вами навсегда? Чонин замер. Сердце забилось быстрее — так, что, наверное, было слышно. — Навсегда — это долго, — сказал он. — Ты можешь передумать. Захотеть нормальной жизни, без бывшего киллера. — Нормальной жизни у меня никогда не было. А с вами... с вами у меня есть что-то похожее на счастье. — Даже с ноющей болью в животе? — Даже с ней. Тем более с ней. Вы рядом, когда болит. Это главное. Чонин не выдержал. Перекатился на бок, притянул Сынмина к себе, обнял так, будто хотел защитить от всего мира. Поцеловал в лоб, в щёку, в уголок губ — осторожно, боясь сделать больно. — Оставайся, — прошептал он. — Навсегда. Я не против. Сынмин обнял его в ответ, спрятал лицо у него на груди. И подумал про себя: живот всё равно немного болит, но с каждым днём — чуть меньше. И это ощущение, когда боль отступает, а рядом есть тёплое плечо, наверное, и есть счастье. За окном взошла луна — полная, круглая, как надежда. Море шептало что-то на своём языке. А в маленьком доме на берегу двое мужчин, сломленных жизнью, учились заново быть людьми. Учились доверять. Учились любить. Чонин закрыл глаза и почувствовал, как сон наконец приходит — мягкий, тёплый, без выстрелов и криков. Сынмин уже спал, ровно дыша ему в плечо. Его рука лежала на животе — поверх одеяла, там, где ещё чуть-чуть болело. Но это было не страшно. «Семь дней, — подумал Чонин, проваливаясь в темноту. — Всего семь дней, а кажется, что целая жизнь. Хорошая жизнь». Утром они проснутся вместе. Будут пить кофе на веранде, смотреть на море и строить планы — на день, на неделю, навсегда. Но это будет утром. А сейчас была ночь, полная тишины и объятий — и лёгкой, почти привычной боли, которая напоминала, что они ещё живы.