КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: УЖИН С СУДЬБОЙ

ЧАСТЬ 3

***

Очнулся я в палате. Одноместной. Это казалось жирновато для такого, как я. Палата была небольшой, но довольно уютно, если так можно сказать о больничной койке и множестве мониторов. В локтевую вену одной руки уже вливались какие-то растворы, на другой красовалась свежая повязка, и я понял, что меня уже слегка починили. Однако писк приборов давил на ушибленный мозг, и на меня конвульсивно подкатывали приступы тошноты. Страшно хотелось пить. Не успел я разобраться с кнопкой вызова персонала, как передо мной материализовался молодой — озорной хирург, который представился Лазаревым Константином с каким-то там отчеством. На тот момент мне было абсолютно всё равно, как его величали по батюшке. Я понимал лишь одно: «Сейчас начнётся!». И действительно, началось. Вслед за хирургом Костей появились медсёстры: одна брала кровь на анализы, вторая измеряла артериальное давление, снимала ЭКГ и одобрительно кивала на все слова Лазарева, говоря лишь одно слово: «Сделаем!». Затем появилась миловидная особа и представилась Марией. Отчество тоже пропущу. Не до отчеств мне было на тот момент. Для меня она была просто Марией. Начался допрос с пристрастием, и после того, как я даже не попросил, а взмолился оставить меня в покое, она сжалилась, но сообщила, что я буду переведён к ней, в отделение нейрохирургии.              — Я настаиваю на вашем переводе в нейрохирургию. Вы понимаете, что у вас внутримозговая гематома? Вы понимаете, что при увеличении её размеров…, — она не успела закончить. Я перебил её:       — Я всё прекрасно понимаю. Но если вы будете катать меня туда-сюда, гематома не рассосётся. Ведь так, доктор? — Я в упор посмотрел на неё, ожидая ответа. Кажется, она немного растерялась. Но преодолев замешательство, нейрохирург не нашла ничего лучше, как пригрозить мне Ириной Алексеевной.              — О вашем случае будет доложено заведующей отделением! Пусть она сама решает, что с вами делать. Но повторяю, вы сейчас мой пациент, а не хирургический.       — Извините, я не хочу с вами спорить, мне просто нужен отдых. Если вы считаете, что обо мне нужно доложить Ирине Алексеевне, докладывайте. Каждый делает свою работу, верно? Я не хотел раскрывать карты и говорить, что тоже имею диплом медика. Не знаю, почему, но мне не хотелось афишировать наличие у меня высшего медицинского образования. Я всё понял про себя, как только Лазарев начал зачитывать мои анализы и появление нейрохирурга не вызвали у меня никакого волнения. Так и должно было быть. Но если сейчас врачи Склифа отстали от меня хотя бы на пару часов, я был бы им сказочно благодарен!       — Верно, — со вздохом согласилась Мария и, закрывая двери палаты, сказала: — Отдыхайте! После её ухода я расслабился и, накачанный под самую завязку анальгезирующими, противорвотными и ноотропами, сладко уснул, не подозревая, что в мою седьмую палату, пока я спал, приходила великая и ужасная Павлова. Я не знал, что у неё уже состоялся разговор с блондинкой Марией по поводу моего прибывания в хирургии, и Ирина Алексеевна рискнула меня не отдавать. Чем она руководствовалась, тогда я не знал, но до самого утра меня оставили в полном покое, если не считать медсестру Татьяну, которая несколько раз за ночь захаживала ко мне в гости, чтобы удостовериться, что я жив и относительно здоров.

***

Следующее утро началось так, как обычно оно начинается в подобных местах. К счастью, мне разрешили привести себя в порядок, насколько это было возможно в моём состоянии. Лицезря своё отражение в зеркале, я приуныл. Насколько я здесь застрял? Лежать здесь долго я не мог. Наличие отца с его нерешёнными проблемами не давало мне такой роскоши.              «Хорошо, дождусь обхода, посмотрю, что скажут Айболиты», — решил я, стараясь хоть как-то привести себя в человеческий вид. Вскоре принесли завтрак, от которого я отказался, понимая, что впереди меня ждёт череда анализов и лучше их сдать на голодный желудок. После моего отказала от утренней порции каши, и кружки какао начался настоящий цирк. Медсестра и раздатчица удалились из палаты, но вскоре вернулись с заботливой мамой Чоли, которая, причитая и охая, пыталась чуть ли не насильно запихнуть в меня эту треклятую кашу, уговаривая, как несмышлёныша, что я должен обязательно всё съесть. Когда я толкнул тарелку и она полетела на пол, разбрасывая в полёте манные капли по всей палате, терпение Фаины Игоревны лопнуло.       — Безобразие! — взвизгнула она и, рванув к дверям, добавила: — Я за Ириной Алексеевной! Пусть она с вами разбирается. А с виду приличный мужчина! Мне стало смешно. Выходит, все вопросы здесь решает только один человек — Ириной Алексеевной. Видя, как раздатчица собирает несъеденную мной кашу, мне стало стыдно. Я сполз с кровати и помог убрать это манное безобразие. Голова немного кружилась, но я чувствовал себя виноватым, поэтому иного выхода не было. Как только обслуживающий персонал покинуть палату, я вытянулся на кровати и уставился в потолок, как в моей седьмой появилась сама заведующая отделением. Она вошла с таким выражением лица, что мне стало не по себе. Сухо поздоровалась, а я ответил на её приветствие, как обычно, забыв отчество. Мне тут же напомнили, что заведующая Ирина Алексеевна, а не какая-то там Ирина. Но для меня она всё равно была Ириной, женщиной, с которой я познакомился в ресторане, а не в стенах Склифа. Я узнал о её существовании там, где на ней была облегающая юбка и блузка с привлекательным декольте, а вовсе не здесь, где на ней красовался белый халат, застёгнутый на все кнопки. Хотя, если «Алексеевна» греет её эго, пусть будет Ириной Алексеевной. Я заметил, как она бросила взгляд на экран монитора, и понял, что вряд ли она с наскока начнёт мне предъявлять претензии. Так и вышло, вначале она поинтересовалась моим состоянием.       — Как ваше самочувствие? — более дружелюбно спросила она.       — В пределах допустимого, — брякнул я и тут же пожалел. Ирина ухватилась за брошенную фразу и едва сдержала улыбочку, которая не сулила ничего хорошего.       — Откуда вам известны пределы? Я снова предпочёл умолчать о своих познаниях в медицине, упомянув только о том, что отказался от завтрака из-за предстоящих анализов. И вот тут-то она взвилась:       — Вы нам ещё указывать будете, как вас лечить?       — Я вам не указываю, я жду консультации специалиста.       — А я вам не специалист? — её голос резанул воздух.       — Вы же не нейрохирург, Ирина Алексеевна. Я видел результаты вчерашнего обследования, — произнёс я, стараясь притушить назревающий конфликт. У меня было ощущение, что пуля отца была какой-то ядовитой, потому что я сам себя не узнавал. Я не понимал, как так получилось, что я вошёл в конфликт практически со всем персоналом, который меня лечит. Получалось, я какая-то неблагодарная особь, отвечающая на помощь лишь неблагодарностью, пусть даже словесной. Я начал нести какую-то ахинею, замечая, что заведующая постепенно успокаивается и перестаёт меня отчитывать, как провинившегося подростка. Между тем я продолжал её рассматриваться. Выглядела она уставшей, тёмные круги под глазами говорили о бессонной ночи, волосы были немного растрёпанными. Но, несмотря на всё это, она была привлекательной. Она была манкой и соблазнительной. И в ту минуту мне не хотелось её огорчать и причинять какие-то хлопоты. Хотелось прикоснуться к её рукам, погладить волосы и дотронуться губами до её насмешливых губ.       «Да, Гена, мечтать не вредно. Интересно, хочет ли она того же, что и ты?» — мой мыслительный процесс по поводу женской привлекательности собеседницы прервала единственная фраза Ирины Алексеевны.       — Для консультации сейчас подойдёт Нарочинская Марина Владимировна, нейрохирург.       — Нарочинская? Она не родственница профессора Нарочинского? — вдруг осенило меня. Я понял, что, возможно, вчера я общался с дочерью профессора.       — Не имею ни малейшего представления. Вы слишком любопытны. Если вам так интересно, спросите у неё об этом сами, — отрезала Павлова, дав понять, что не одобряет моего любопытства.       И не успел я опомниться, как в палату вошла Марина (так и быть, Владимировна). После нашей вчерашней неудавшейся беседы я постарался быть паинькой, особенно когда мои подозрения о том, что Марина — дочь Нарочинского, с которым я пересекался несколько раз на конференциях в Америке, подтвердились. Разговор с нейрохирургом о её знаменитом отце вызвал потепление в наших отношениях. Пару раз она даже посмеялась над моими шуточками. Тем не менее меня больше волновала Ирина. Прислонившись к стене, она делала вид, что изучает мою медкарту. Но мне показалось, что, даже не отрывая взгляда от записей, Павлова внимательно слушает каждое моё слово, делая для себя какие-то, известные пока только ей, выводы насчёт меня. Не знаю, почему, но мне были важны её реакции на мои шутки и на мои действия. Не скрою, я изучал её и думаю, что она это чувствовала. Хотя, возможно, мне только так казалось, а ей в тот момент было вовсе не до меня и моих растущих желаний по отношению к ней. Женщины вышли, оставив меня наедине с собственными размышлениями об отце, нашем конфликте, огнестреле и возможных последствиях. Но именно Ирина Алексеевна застряла в моём травмированном сознании, как навязчивая идея. Я не мог понять, почему меня так влечёт к ней, чем она меня зацепила и притягивает.       «Неужели я влюбился? Ген, прекрати нести чушь! Какая любовь? Просто смешно! Ты видел её пару раз за всю жизнь. Ну, симпатичная блондинка, с которой ты бы не прочь покувыркаться разок-другой, но не более того. Придумал тоже — ЛЮБОВЬ! Спи лучше, мозги быстрее на место встанут!» — в голове сонно ворочались мысли, и я не заметил, как уснул. После пробуждения последовал не порадовавший меня обед, но я уничтожил котлету, вкус которой даже не понял. Пришла новая медсестра, и я попытался достать её вопросами. Галина оказалась стрелянным воробьём и, усмехнувшись, притащила мне через какое-то время стопку книг. Водрузив их на тумбочку, она в ультимативной форме заявила:       — Вот, читайте, Геннадий Ильич! И больше не отвлекайте меня от работы. Мне ничего не оставалось, как поблагодарить и уткнуться в первую попавшую книжку. По крайней мере, хоть какое-то развлечение!

***

Книги были разными, но в основном это были любовные романы.              «Какая прелесть! Как раз согласно моменту!» — поржал я про себя, понимая, что подобное чтиво было не для меня. Читать дамские романчики не входило в мои планы, и, перебрав всю стопку, я всё же нашёл какой-то детективчик. Лёгкий, незатейливый, но всё лучше, чем розовые нюни. Зачитавшись, я не заметил, как в палату зашла она. Бесшумно подойдя ко мне, поинтересовалась:       — Как ваши дела?       — Ничего… понемногу, — от неожиданности я чуть запнулся, но быстро взял себя в руки. Ирина одним лишь взглядом оценила стопку книг на моей тумбочке и заметила, что в моём состоянии лучше не напрягать зрение. От такого внимания было приятно и я, улыбнувшись, почти шёпотом ответил:       — Я знаю. Я просто очень быстро читаю. А у вас нет ничего почитать? А то здесь сплошная клюква.       — К сожалению, нет, — также тихо ответила она и обеспокоенно спросила, — а почему вы говорите так тихо?       — Не знаю, наверное, привык, — я пожал плечами и, запомнив страницу, на которой прервался, отложил книгу. — Не люблю кричать.       — По вам не скажешь, — уела она, но в её тоне не было злобы. Это радовало. А ещё я радовался, что она пришла ко мне, несмотря на поздний час и усталость.       — Вы же поняли почему, я вчера шумел. — Я откинулся на подушки и сглотнул подкативший к горлу приступ тошноты.       — Да, конечно. — она встревоженно посмотрела на меня. — Тошнит?       — Временами, — Я не стал геройствовать. Не хотелось. Да и зачем? Я не видел в этом смысла. — Я могу позвонить? Она мгновенно согласилась:       — Какие проблемы? Звоните.       — Вы не поняли, у меня нет телефона. Я знаю, что вы сейчас обо мне думаете. Не мужик, а ходячая катастрофа. Я сам от всего этого в шоке. Ни документов, ни телефона, ни вещей, ни жилья. Приехал, называется, на родину, — поймав себя на мысли, что я в полном дерьме, я чуть не расплакался. Но сдержался, как-то неловко было перед той, которую я хотел, распускать сопли. Ведь, в конце концов, она не виновата, что у меня всё не так, как у нормальных людей. Она, будто не замечая моего состояния, протянула телефон, чем ввергла меня в ещё большее смущение.       — Возьмите телефон. Позвоните друзьям, родственникам, — предложила она.       — Шутите, какие друзья! Меня не было здесь тридцать лет. Мне только отцу позвонить. Я за него переживаю, — я судорожно начал набирать номер предка, совершенно забыв поблагодарить свою спасительницу.       — Он вас чуть не убил, — её слова сквозили недоумением. Отец не отвечал, и каждый гудок для меня звучал как набат. Мысль, что я как можно быстрее должен покинуть Склиф, крепла с каждым гудком. Я поблагодарил её, вернув телефон, и, набравшись смелости, поинтересовался, когда меня выпишут, потому что не могу находиться здесь слишком долго. Вопрос с отцом стоял для меня слишком остро. И вдруг она выдала:       — Я понимаю. А мои родители умерли, — и осеклась.       — Сожалею. — Я постарался сделать вид, что её признание не произвело на меня никакого эффекта. Кажется, она подумала, что меня тема её родителей не касается, и ответила на мой вопрос:       — Вы пробудете у нас две недели. У нас клинические рекомендации. Иначе страховая наложит штраф. Я попытался поторговаться, мало веря в успех этого предприятия. Конечно, ничего не получилось, и я расстроился. Не знаю, почему она решила меня поддержать, но слова о том, что она принесёт мне старый телефон, тронули. Я не ожидал от неё подобного. Ведь, по сути, я для неё был абсолютно незнакомым человеком, которому она не обязана была что-то обещать, приносить или делать. Вспомнив, что она находится на работе больше суток, я предложил ей есть, уступая место на кровати. Она неохотно присела на край. Тем для дальнейшего разговора, казалось бы, не было. Неожиданно она спросила:       — Вы голодны? Я признался, что мог бы съесть целого барашка, если бы не приступы тошноты. Она сочувственно улыбнулась и, конечно, отказала мне в барашке, а я и не настаивал. Я пытался завести с ней разговор и не хотел, чтобы она уходила. Я хотел побыть с ней ещё хотя бы несколько минут, но понимал, что такой, как я ей неинтересен. Она самодостаточная женщина, в руках которой целое отделение экстренной хирургии. А кто я? Еврей — неудачник, не более. Её вопрос: «Кто вы? Кто вы такой, Геннадий Ильич?» меня удивил, я не ожидал от неё ничего подобного. Я действительно был уверен, что я ей безразличен. Пожав плечами, я усмехнулся и сказал:       — Я ваша головная боль, Ирина Алексеевна.       — Ну а если серьёзно?       — Серьёзно? Что именно вас интересует? Социальный статус, профессия, семейное положение…       — Всё! — выпалила она и уставилась на меня своими потрясающими зелёными глазищами. Я рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку:       — Всегда знал, что женщины любопытны. Ну всё так всё! Потом не жалуйтесь, — и взглянув на пустой стакан, стоящий на тумбочке, попросил, — я вам всё про себя, а вы мне самую малость — попить. А то подташнивать начинает. Отказать больному она не могла. Или ей было действительно любопытно узнать мою историю, или дома её никто не ждал. Третьего не дано. Довольно быстро она вернулась не просто с водой, а с водой, в которой болтались кусочки лимона.       — Вот! Для вас врачи сделали. — Она постаралась принизить свой вклад в принесённый стакан, но я понимал, что никакой врач не бросился бы искать лимон, ради какого-то странного пациента, пусть даже и знакомого с самим профессором Нарочинским. Я поблагодарил и, сделав глоток прохладной лимонной воды, поставил стакан на тумбочку. После этого начал рассказывать:       — Я родился и рос в обычной советской семье. Папа — партработник, а мама — это мама.       — Ну не такая уж она и обычная, — перебила она меня.       — Возможно, но маленьким я мало что об этом понимал. Окончил школу, поступил в медицинский. Закончил, начал работать. Потом мама серьёзно заболела. Оперировать взялись только в Израиле. Она еврейка, диаспора выбила ей квоту. Нужно было срочно ехать с ней в Тель-Авив, я всё бросил и поехал. Отец нет. Он был до мозга кости коммунистом им и остался. Меня не простил, что я родину предал. Все объяснения, что я между ними как между молотом и наковальней не помогали.       — А что мама? — попыталась уточнить Ирина.       — Мама… семнадцать лет она умирала каждый день, занимаясь словесным шантажом. Она боялась меня потерять. А я не мог отказать ей в её прихотях. Так и жил, как меж двух огней.       — Разменная монета?       — Которая не разменивалась, — я усмехнулся. — Ладно, о родителях. В Израиле я прошёл стажировку, продолжил учёбу. Стал челюстно-лицевым. Я видел, как внезапно загорелись её глаза, она как будто бы ожила. Она буквально встрепенулась и стала слушать более заинтересованно. Тогда я ещё не понимал причины внезапного преображения Павловой. Мне лишь было приятно, что она сидит рядом со мной и слушает историю моей жизни. Я продолжил:       — Защитил кандидатскую, — после этих слов она резко подскочила на кровати, но длилось это какие-то считаные секунды, после которых она вновь превратилась в слух.       — Руководил клиникой, — Ирина смотрела на меня округлившимися глазами, я же лишь вновь усмехнулся, — Что не похоже?       — Ну почему же. Очень даже похожи. Теперь всё сходится, — выдохнула она. Я потянулся к стакану с водой, чтобы сделать глоток:       — Извините, Ирина Алексеевна. Я вас задержал, да и сам устал, голова начинает кружиться. Но я отвечу на ваш немой вопрос. Я в разводе, у меня двое взрослых детей. Теперь, кажется, всё. Я понимал, что она не сможет сидеть со мной в этой палате до Рождества Христова. Я понимал, что она устала и ей пора домой. Но я до конца не понимал, зачем она пришла ко мне в палату после долгого трудного дня. Я должен был отправить её отдыхать, поэтому я прикрыл глаза и изобразил смертельную усталость. Она поверила. Встала и направилась к выходу. В последний момент она обернулась и спросила:       — Геннадий Ильич, какое ваше любимое блюдо?       — Пельмени, — машинально ответил я и тут же, спохватившись, широко распахнул глаза, — даже не думайте их мне приносить. Мне сейчас нельзя. Вы же понимаете, и готовить вам некогда. Лучше идите домой, Ирина Алексеевна. Отдыхайте.       — Хорошо. До завтра, Геннадий Ильич. — С этими словами он вышла из палаты и аккуратно прикрыла дверь. Вновь оставшись наедине со своими мыслями, я сказал самому себе:       «Ничего, завтра будет ещё один шанс. Она обязательно придёт. Не может не прийти». Со мной же продолжало твориться что-то невероятное. Оглядываясь на те дни, проведённые на больничной койке в Склифе, я думаю, что возможно, именно в этот вечер между нами начало что-то зарождаться.