КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: УЖИН С СУДЬБОЙ

***

На следующее утро я проснулся другим человеком. Склифовцы привели меня в божеский вид. Я не чувствовал тошноты, головокружения и слабости. Хотелось собрать вещички, которых у меня практически не было, и покинуть распрекрасную палату, щедро выделенную мне по каким-то непонятным причинам.       «Полечился, пора и честь знать! Койку пора уступить другим», — подумал я, сладко потягиваясь в кровати и мысленно возвращаясь к куда более важной проблеме. К проблеме, которую создал мне мой отец. Я с содроганием думал о новой встрече с ним и её последствиях. Долго думать не получилась. Вошедшая в палату медсестра Галина, измерила температуру и давление, сообщила, что после завтрака у меня повторная МРТ. Как только она исчезла из палаты, материализовалась работница пищеблока. Поставив на тумбочку тарелку с чем-то невразумительным и назвав это пшённой кашей, она прибавила к тарелке стакан с какой-то бурдой (как я выяснил, это было какао), и царственно удалилась. Всем своим видом давая понять, что меня ждёт изумительный завтрак. Если бы это было действительно так!       «М-да… Если от лечения ноги не протяну, то от такого питания я точно не жилец!» — ковыряясь ложкой в серой массе, подумал я и отодвинул тарелку с пшёнкой. Какао же было вылито в раковину по причине мерзкого вкуса и дикой сладости.       «Вот и позавтракал! Как музыку послушал!». В палату вновь заглянула медсестра и, увидев, что я не позавтракал, вздохнула:       — Геннадий Ильич, надо есть. У вас тяжёлые препараты, а вы даже кашу не съели. Какао не еда.       — Я и его не пил. Вылил, — честно признался я. За дверью послышался голос Фаины, она со знанием дела кого-то распекала.       «Вот её ещё не хватало!» — но не успел я подумать, как громкоголосая старшая ввалилась в мою палату с вопросом:       — Так, что тут у нас? Галина доложила, что я опять не ем. К моему удивлению, Фаина не стала меня уговаривать или отчитывать. Она вручила медсестре мою тарелку с несъеденной кашей и выпроводила из палаты. После чего посмотрела на меня, так что мне стало неловко, и спросила:       — Невкусно?              — Нет, — честно признался я.       — Что же мне с вами делать, Геннадий Ильич?       — Да ладно, не переживайте. На обед что-нибудь съем.       — А к вам никто не приходит… — то ли утвердительно, то недоумённо сказала она.       — Некому. — В этот момент мне стало себя жалко. Я поджал губы и нервно сглотнул комок, подкативший к горлу.       — Я вам сейчас водички принесу. У вас даже воды нет таблетки запить.       — Да, девчата стаканчик из кулера приносят. И мне уже легче, сам дойду, — я попытался унять энтузиазм старшей.       — Нечего вам в коридоре делать. Ещё нарвётесь на…       — Ирину Алексеевну, — закончил я и попытался успокоить Фаину: — Мне Нарочинская разрешила.       — Это хорошо, значит, вы идёте на поправку. А водичку я вам всё-таки принесу. И ужином вас накормлю. В обед съезжу домой и привезу вам чего-нибудь домашнего. Я был, мягко говоря, шокирован.       — Фаина, извините, не помню вашего отчества, мне, честное слово, неловко. У вас и без меня много работы. Не надо.       — Игоревна я. А покушать я вам принесу, и даже не спорьте. Работа не убежит, а вы всё-таки иностранец. Что вы потом думать про нас будете?       — Да, какой я иностранец. Я родился и вырос в Москве, уехал в Израиль из-за мамы, которая болела. Сейчас из-за отца вернулся. И попал к коллегам, — исповедь вырвалась непроизвольно. За нее-то Фаина Игоревна и уцепилась:       — Тем более! Врач голодный! Не по-человечески это. — После этих слов медсестра ушла, но быстро вернулась наперевес с бутылкой минеральной воды без газа. Мне ничего не оставалось, как поблагодарить заботливую старшую отделения.

***

Вслед за Фаиной Игоревной с радостным видом ко мне забежал Лазарев, быстро поинтересовался жалобами, и я, попросив у него лист и ручку, быстро нацарапал послание главному врачу прекрасного медицинского учреждения. Ничего не подозревающим хирург, сунул мои письмена в свою папку и обрадовал тем, что МРТ меня уже ждёт.       — За вами приедут санитары, — оповестил он. На что я озадаченно спросил:       — Я сам не смогу дойти? Зачем ребят отвлекать? Подарив мне милейшую улыбку, Константин отрезал:       — Так положено. Ждите санитаров. Иначе придётся объясняться с Ириной Алексеевной. Я прыснул. Имя Ирины Алексеевны мне уже казалось каким-то нарицательным. Что-то вроде «Баба-Яга», которой детей пугают. Детей пугают бабайкой, а меня Ириной Алексеевной.       «Дурацкая ситуация!» — отметил про себя я, но промолчал, лишь ещё раз хихикнул. Лазарев покосился на меня в недоумении, но я тут же его успокоил:       — Да, да. Я жду санитаров. К счастью, долго ждать не пришлось. В палате появился детина с креслом-каталкой и без лишних разговоров доставил меня на повторное обследование. Мои отношения с Нарочинской потеплели. Мы даже перекинулись с ней парочкой шуточек. И она, сказав, что у меня есть прогресс, которому она рада. Гематома начала рассасываться, напряжение спадает, и в мою ударенную голову ей лезть не придётся.       «Можно было сказать, что отделался испугом! И пуля не взяла, и мозги, кажется, в порядке». Марина Владимировна пообещала скорректировать лечение и отпустила меня восвояси, даже не вызвав санитаров. Вероятно, она не знала о Бабе-Яге Ирине Алексеевне. И всё же мой организм дал довольно приличный сбой. Возможно, потому что я толком ничего не ел, или же слишком хорошо о себе подумал. На ватных ногах я доплёлся до палаты и рухнул в кровать, радуясь лишь одному факту — в коридорах отделения и в лифте я не столкнулся с Павловой.

***

На тумбочке в моей палате лежал телефон. Я понял, что Ирина Алексеевна выполнила своё обещание и принесла мне старенький айфон. Я попытался его включить, зря. Телефон был запаролен. Покрутив бесполезную без пароля игрушку, я вернул её на тумбочку. Немного отлежавшись, и чтобы не думать о еде, я принялся за чтение. Книжица была полной фигней, но спать не хотелось, а скукота была такая, хоть мемуары пиши. Я уже было хотел отложить чудо-роман, как в палату ворвалась или влетела на метле Баба-Яга отделения и гневной тирадой:       — Геннадий Ильич, что вы творите? Я к вам как человеку, а вы! В моей голове пронеслась сотня версий, чем я провинился на этот раз, но ни одна не выглядела правдоподобной, поэтому я, сохраняя спокойствие, просто спросил:       — У вас что-то случилось, Ирина Алексеевна? Но Ирина была взвинчена, она буквально задыхалась от возмущения и того факта, что я написал жалобу на имя главного, не предупредив её. Мне не пришло в голову ничего лучшего, как попытаться её успокоить, налив стакан минералки от Фаины.       — Ирина, успокойтесь. Я не делал ничего дурного. Тем более я не хотел навредить вам. Выпейте воды и давайте разберёмся, — с этими словами я протянул ей воду. Пить воду она не стала, а продолжила бросать в меня обвинения, и я чувствовал, что для неё я в данный момент, если не полный козёл, то красная тряпка для быка точно. А ведь я не сделал ничего дурного! Ну, не думал я, что моя просьба главному врачу — разобраться с питанием в отделении, где я находился, приведёт к такому непредвиденному результату. Ирина Алексеевна почему-то решила, что я написал жалобу и это напрямую касается её. Хотя какое отношение она имела к питанию больных, я не понимал.       — Я просто написал, что нельзя так кормить больных. Ладно я, но в отделении и дети, и беременные женщины есть. А кормят ужасно. Это даже не жалоба, а больше просьба. Я попросил проконтролировать работу кухни и ничего более. При чём здесь вы, Ирина Алексеевна? Я не понимаю. Я написал и отдал лечащему врачу с просьбой передать главному.       — И Константин Германович не читал, что вы там написали? — она с недоверием посмотрела на меня.       — Вероятно, нет. Он сунул листок в папку и пообещал передать, — я пожал плечами.       — Он передал. И вы не знали, что пишете жалобу Полонскому? В отрицании я мотнул головой:       — Нет. Я просто написал на имя главного врача… — В этот момент в моей ударенной голове что-то щёлкнуло. Фамилия главного врача показалась мне до боли знакомой. — Подождите, Полонский — ваш главный врач? Игорь?       — Да, Игорь Яковлевич, — быстро подтвердила заведующая.       — Так это он вас обидел! — Кажется, я нашёл того, кому могу предъявил за незаслуженные слова, и с этими словами стало как-то легче, но в этот момент Баба-Яга превратилась в ревущую крокодиловыми слезами и уставшую от всех проблем тётку.       — Это вы меня обидели! — вырвалось у Ирины Алексеевны между всхлипываниями. Я вновь попытался подсунуть ей стакан с водой, надеясь хоть как-то её успокоить. Честно говоря, я был в растерянности: передо мной женщины не плакали уже лет так тридцать. Даже хорошо знакомые подруги обходились без слёз, а сейчас передо мной настоящий ниагарский водопад от малознакомой особы, как я думал железной леди. Да уж, за маской неприступности скрывалась уязвимая натура. Я смотрел на неё, размазывающую тушь, и чувствовал, как во мне стремительно разрастается жалость, которая начинает переполнять и душить. Поставив треклятый стакан с водой на тумбочку, я поддался внезапному порыву или инстинкту и нежно прижал её к себе. Почти шёпотом я просил у неё прощения и уговаривал успокоиться, уверяя, что больше подобное не повторится. Я гладил её мягкие волосы и пытался вытереть слёзы, которые текли из её прекрасных изумрудных глаз. Удавалась с трудом, потому что она уткнулась в мою пижаму и продолжала шмыгать носом. Я не понимал, продолжает она плакать или уже успокаивается, поэтому обнял её и прижал к себе, почувствовав, как вздрагивают её плечи. Что произошло в следующий миг, не поддаётся объяснению. Наши лица сблизились, и острое желание поцеловать эту женщину нарушило границы дозволенного. Я едва дотронулся губами до её мокрой от слёз щеки, тронул припухшие веки и, скользнув губами по её лицу, впился в её губы, ощущая, как её дыхание смешивается с моим. Мне было всё равно, что она будет думать обо мне. Даже если, сейчас отстранившись, она залепила бы мне пощёчину, я бы её понял, но не перестал целовать. Но она не отстранилась, не оттолкнула и не ударила. Напротив, её губы ответили на мою наглость, на мой поцелуй. Проникая языком в мой рот, она выводила мой дерзкий поцелуй на новый уровень. Он стал волнующим, интимным и каким-то ненасытным. Он обжигал и в то же время создавал притяжение. Её руки медленно обвили мою шею, и я почувствовал её пальцы в своих волосах. Мои ладони скользили по её спине, прижимая тело женщины всё крепче. Я не ожидал подобной близости так скоро, но всё произошло так стремительно, что казалось неизбежным. У каждого из нас был свой голод, который перерос в обоюдное желание, разрушая невидимую стену отчуждения. Но, как это обычно случается, всё прервалось в самую волнующую минуту. В тот момент, когда мои руки оказались на ягодицах Ирины, за дверями палаты раздался грохот. И мне ничего не оставалось, как прийти в себя, вынырнув из сладкой сказки. Усилием воли я отстранился от объекта своих желаний. И всё же напоследок я коснулся её лица и, поправив слегка растрепавшиеся волосы, прошептал:       — Успокоилась?       — А мы уже на ты? — она усмехнулась и, как-то плотоядно посмотрела на меня, закусив губу. Удивительно, но в её взгляде я не заметил стыдливости или смущения. Мне показалось, что она смотрит на меня с явным желанием и предвкушением.       — А какой смысл выкать? — Желание поцеловать её ещё раз усилилось, но я запихнул руки в карманы пижамной куртки и постарался успокоиться. Ужасно хотелось продолжения. Но, во-первых, я больной, а она — врач, во-вторых, местечко для интима было совершенно неподходящим, и в-третьих, ничего подобного до сегодняшнего дня я себе не позволял.       — Никакого. Ты вообще как? — И всё же я добился главного: она больше не плакала и даже благосклонно приняла мои извинения.       — Голова немного кружится. Давненько я так не тренировался, — отшутился я.       — Садись. Я буду тебя кормить. — Ирина Алексеевна была настроена решительно, отступать от задуманного она не собиралась.       — Сама? — удивился я. Мне не хотелось ей говорить, что она не первая, кто беспокоится о моём пропитании в этой медицинской гостинице.       — Да. Как Полонский сказал с ложки, — она приоткрыла завесу разговора с главным.       — Я не буду есть эту бурду даже с ложки. И даже если об этом сказал Игорь, — я давал понять, что даже после поцелуя с ней я не намерен есть больничную еду.       — Я тебе супчик сварила, — удивила она.       — Я должен жениться? — Как последний идиот я не нашёл ничего лучше, как задать дурацкий вопрос. За что и поплатился:       — Всё-таки ты невыносим.       — Кажется, мы рано перешли на ты, — пришлось вновь заглаживать свой промах и спросить: — Так почему вы плакали, Ирина Алексеевна?       — Работа… у меня некому работать на выходные.       — Я могу помочь, — быстро вызвался я, мало думая о последствиях.       — С ума сошёл. Ты болеешь! Вот и болей. — Я думал, она ухватится за моё предложение, а получилось, наоборот. Я немного вывел её из себя, за что она пихнула меня на кровать, но я не собирался сдаваться.       — Это так утомительно. Мне надоело. Скучно. — Меня действительно уже подташнивало от тупого лежания в гордом одиночестве и от безделья.       — Геннадий Ильич, я не могу допустить вас в операционные. У вас нет документов об образовании, сертификатов и аккредитации.       — Понятно, — я сел на кровать и привёл последний аргумент, — но и хирургов у тебя тоже нет. Я правильно понимаю.       — Да, — подтвердила она. И тут она ойкнула:       — Ой, я же вам телефон принесла!       — Я видел спасибо, Ирина Алексеевна. Значит, всё же на вы, — её выканье на этот раз резануло.       — Я подумаю, — игриво произнесла она.       «Что же ты творишь со мной, Ирина Алексеевна? Ведь нельзя же надо мной так издеваться!» — в голове уже начали всплывать видения — непотребные, вызывающие и притягательные. Я мысленно начинал раздевать заведующую и покрывать её тело страстными поцелуями. Её незастёгнутый халат, открывающий зону декольте, манил, а губы, которые я уже попробовал на вкус, искушали. И в этих воображаемых играх, я уже видел, как каждое моё прикосновение становится всё более откровенным и раскованным… — «Чертовщина какая-то!». Тряхнув головой, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, я набрался наглости и, взяв с тумбочки принесённый телефон, спросил:       — Ирина Алексеевна, ваш телефончик можно попросить? Или тоже подумаете?       — Он забит в телефоне. Пароль — моё имя. Догадаешься, позвони, — она обдала моё ухо тёплым дыханием и каким-то манящим звуком, вернув навязчивые идеи. Она вышла из палаты, оставив меня наедине со своими безумными фантазиями и её старым айфоном. Я попытался сосредоточиться на пароле, но из головы не выходил тот короткий миг, когда она ответила на мой поцелуй и мир вокруг нас перестал существовать. Я понимал, что следующий шаг должен быть сделан, но когда? И что может последовать за ним? Меня обуревали сомнения, но я был уверен в одном: это точно не было чем-то мимолётным, это было лишь начало чего-то гораздо большего…