ECHO

Резиновый пол, зеркала во всю стену, запах пота и лака для волос. Хисын сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и пил воду, когда дверь танцевального зала открылась и вошёл Сонхун. Вид у него был хмурый — тот самый, когда приходили плохие новости. Хисын уже научился читать его лицо. — Что случилось? — спросил Хисын, не вставая. Сонхун сел рядом, на пол, не стесняясь своего дорогого пальто. Он долго молчал, собираясь с мыслями, потом начал тихо: — Хисын, тебе придется лететь в Китай. В Шанхай. Автограф-сессия одного из брендов, который ты рекламируешь в этом месяце. Ты их уже не запоминаешь, потому что их слишком много. Но этот важный. Контракт дорогой. Хисын опустил голову. Первый перелёт в качестве соло артиста. Другая страна. Комната в отеле. И много улыбок для камеры. И даже не ради тура, а ради очередной рекламы. — Сонхун-а, ты же знаешь, у меня дебют через пять дней, — сказал он. — У меня репетиции. Танцы. Вокал. Я не могу улететь сейчас. — Знаю, — Сонхун сжал его плечо. — Но глава компании решил перенести дебют. Хисын поднял голову так резко, что шея хрустнула. — Что? — Он говорит, что так подогревается интерес к тебе. — Сонхун усмехнулся горько. — Чем дольше ждут, тем сильнее хотят. Это его логика. — А моя логика? — голос Хисына дрогнул. — Мои нервы? Моё тело, которое уже на пределе? — Твоя логика никого не волнует, — жестко сказал Сонхун. — Прости, Хисын. Но это правда. Хисын закрыл глаза. Прислонился головой к стене. В груди разрасталась глухая, тупая боль. — Когда лететь? — спросил он. — Послезавтра. — Сонхун смотрел в пол. — То есть послезавтра я уже буду не здесь. Не с ним. — Не с ним. — подтвердил Сонхун. — Но у них тоже съёмки назначены за городом, так что не страшно. Тишина. Только гул вентиляции и собственное дыхание. — А ты полетишь со мной? — спросил Хисын, открывая глаза и поворачиваясь к Сонхуну. Сонхун покачал головой. — Нет. С тобой отправят нового менеджера — Чанбина. Он будет присматривать за тобой и ещё за одной артисткой. Девушка из группы Flowers. Бренд пригласил вас обоих. — Почему не ты? — Потому что я к ним не имею отношения. — Сонхун вздохнул. — Чанбин сейчас универсальный солдат. Его ставят туда, где нужно просто присутствие. А я... я буду здесь. С ребятами. С Сону. Поеду с ними за город. — Скажи ему... — Хисын замялся. — Скажи, что я вернусь. Что я скучаю. — Скажу. Сонхун поднялся, отряхнул пальто. Постоял, посмотрел на Хисына сверху вниз. — И, Хисын, — сказал он. — Ни слова про уход и группу. Там. Понял? Ты должен быть паинькой. Улыбайся, раздавай автографы, фотографируйся. Никаких намёков, что ты несчастлив. Иначе — накажут. — Я понял, — ответил Хисын. — Я умею притворяться. Сонхун кивнул и вышел. Дверь закрылась. Хисын остался один. Он смотрел в своё отражение в зеркальной стене — уставший, бледный, с кругами под глазами. Поднял руку, провёл пальцами по щеке. — Паинька, — прошептал он. — Улыбайся, раздавай автографы. Будь хорошим мальчиком. Он усмехнулся. Горько, зло, бессильно. Снова реклама. Снова перелёты. Снова чужие города, чужие лица, чужие улыбки. Дебют отложен. Сону далеко. А он сидит на полу и не знает, как выбраться из этой клетки. Он достал телефон, открыл чат с Сону. Написал: «Люблю тебя. Скучаю. Увидимся не скоро». Ответ пришёл через минуту: «Что случилось?» «Потом расскажу. Просто знай. Я люблю тебя». «Я тебя люблю. Больше всего на свете». Хисын убрал телефон. Встал. Подошёл к колонке, включил музыку. — Ещё раз, — сказал он своему отражению. — Сначала. Он танцевал, пока мышцы не заныли, пока в глазах не потемнело. Он падал. Вставал. Начинал заново. Потому что это было единственное, что он мог контролировать. Своё тело. Своё движение. Свой танец. А когда закончил — рухнул на пол, раскинув руки, и уставился в потолок. — Я выдержу, — прошептал он. — Я должен. Но внутри росла тихая, тягучая усталость. Не физическая. Душевная. Та, от которой хочется лечь и больше не вставать. Он закрыл глаза. И в темноте под веками увидел лицо Сону — улыбающееся, счастливое, любящее. — Ради тебя, — прошептал он. — Ради вас всех.

🍃

На следующий день Хисын вернулся домой рано. Настолько рано, что солнце ещё не село, и квартира была залита золотистым светом. Он не помнил, когда в последний раз видел её днём. Обычно он уходил затемно и возвращался затемно. Сегодняшний день выпал из привычного ритма — репетиции отменили, менеджер отпустил собирать вещи. Он стоял посреди гостиной и не знал, с чего начать. Чемодан он нашёл в кладовке — маленький, удобный, для коротких поездок. Лететь всего на два дня. Только самое необходимое: пара футболок, джинсы, зубная щётка, зарядка, блокнот. И та самая футболка Сону, которую он забрал из общаги в тот страшный день. Она лежала под подушкой. Он достал её, поцеловал, положил в чемодан. На кухне он разогрел рамен — быстрый, из пакета, который съедал, когда не было сил готовить. Сел за стол, посмотрел на пустой стул напротив. Там должен был сидеть Сону. Там всегда должен был сидеть Сону. Он съел суп почти не чувствуя вкуса. Вымыл тарелку, поставил в сушилку. Собрал чемодан, проверил документы, зарядил телефон. Сел на диван. Взял телефон. Написал Сону: «Как у вас там?» Ответ пришёл через несколько минут. Голосовое. Хисын нажал на воспроизведение, и комната наполнилась звуками леса — ветер, птицы, смех Ники где-то на фоне. — Хён, у нас всё отлично! — голос Сону был весёлым, живым. — Мы готовили вместе. Джейк, как обычно, хотел всё сжечь, но мы вовремя подоспели. Потом играли в настолки. Ники выиграл, я проиграл. А потом мы пошли рыбачить. Джейк поймал маленькую рыбёшку, Ники — консервную банку. Ты бы видел его лицо! Пауза. Смех. — А потом я сидел у реки и думал. Знаешь, всё как прежде. На таких выездах всё как прежде. Мы смеёмся, дурачимся, спорим, кто сегодня моет посуду. И только тебя не хватает, хён. Чертовски сильно не хватает. Хисын слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он вспомнил те времена. Раньше на съёмках таких шоу они всегда рыбачили втроём — он, Ники и Джейк. Сидели на берегу, забрасывали удочки, молчали или болтали о всякой ерунде. А потом играли в камень-ножницы-бумагу, чтобы решить, кто будет готовить, а кто мыть посуду. Хисын всегда выигрывал. И никогда не мыл посуду. Он улыбнулся воспоминаниям. Сейчас он бы всё отдал, чтобы вернуть те дни. Согласился бы даже посуду мыть вечно. Только бы они были рядом. Все шестеро. Как раньше. Он нажал на запись. Голос чуть дрожал, но он старался говорить ровно. — Мне тоже вас не хватает. Передай за меня привет Ники и Джейку, Чонвону и Чонсону. Скажи, чтобы рыбу мне поймали. Ники обещал когда-то, теперь пусть выполняет. И, Сону-я... я люблю тебя. Отправил. Через минуту пришёл ответ — короткое голосовое от Сону. — Ники сказал, что выловит для тебя самую большую рыбу. Сказал, что обещал и слово держит. А я... я тебя люблю больше жизни. Возвращайся скорее. Хисын переслушал сообщение дважды. Потом трижды. Потом убрал телефон и прошёлся по комнате. Сердце было полным и пустым одновременно. Перед сном менеджер Чанбин прислал сообщение: «Хисын-щи, не забудьте выложить фото для фанатов. Страницу надо поддерживать». Хисын зашёл в Инстаграм — на ту страницу, которую ему создали, на которую он почти не заглядывал. Тысячи комментариев, сотни тысяч лайков. Фанаты ждали. Они всегда ждали. Он пролистал галерею. Фото с репетиций, фото со съёмок, селфи, которое сделал на днях по просьбе менеджера. И одно — то, которое он хранил для себя. Сделал Сону месяц назад, когда они сидели на диване. Хисын смотрит в окно, задумчивый, солнце светит на профиль, подсвечивая скулы, ресницы, край губы. Красиво. Очень красиво. Он выбрал это фото. Написал подпись: «Скоро увидимся». И нажал «опубликовать». Комментарии посыпались мгновенно. Сердечки, восклицания, слёзы. Фанаты не знали, что это фото сделал Сону. Не знали, что эта улыбка — для него. Не знали, что эта подпись — обещание не фанатам, а одному человеку. Хисын выключил телефон. Поставил будильник на пять утра. Проверил чемодан, документы, билет. Завернулся в плед, лёг на диван, укрылся до подбородка. Закрыл глаза. В голове — голос Сону. Его смех. Его «я люблю тебя». — Я справлюсь, — прошептал Хисын. — По-другому быть не может. Он уснул с мыслью, что скоро — не завтра, но скоро — они будут вместе. Настоящим вместе. Без рекламы, без контрактов, без расстояния. А пока — он просто выживал. И это было его главной победой.

🍃

Машина остановилась через дорогу от входа в здание. Хисын сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и видел их — фанатов. Толпа человек в пятьдесят, может, больше. Плакаты, баннеры, цветы. Они ждали. Он знал, что они ждут. Охранник открыл дверь. Хисын вышел, огляделся. Рядом — два охранника и менеджер, тот самый Чанбин, о котором говорил Сонхун. Молодой, серьёзный, с блокнотом в руках. Хисын едва знал его. Но сейчас это было не важно. Через дорогу — фанаты. Они уже заметили его. Кто-то закричал, кто-то заплакал, кто-то поднял плакат: «Хисын, мы с тобой». «Мда, — подумал Хисын. — Это мой первый выход в свет без группы. Фанаты очень скучали. Могут сорваться, чтобы коснуться. А они мне выделили двух охранников. Видимо, большего не заслужил». Он усмехнулся про себя. Горько, коротко. И пошёл. Хисын знал, что выглядит шикарно. Сегодня утром он потратил час на то, чтобы подобрать образ. Серая футболка — простая, мягкая, сидит идеально. Поверх — коричневая кожанка, которую он купил ещё до изоляции, но почти не носил. Джинсы — немного клеш к низу, вверху облегающие, подчёркивающие длинные стройные ноги. Лоферы — чёрные, лаковые, блестят на солнце. И сумка от Prada — любимая, та самая, на которой висит парный брелок. Точно такой же есть у Сону. Он провёл пальцами по брелоку — машинально, незаметно для посторонних. Маленький кусочек его любви, который всегда с ним. А вишенка на торте — кудряшки. Волосы он завил сам. Плойка, термозащита, полчаса у зеркала. Он смотрел на своё отражение и был доволен: светлые кудри обрамляли лицо, делали его мягче, моложе, нереальнее. — Хорош, — сказал он своему отражению. — Выходи. Он шёл по дорожке к зданию, и толпа фанатов расступалась перед ним. Неожиданно, удивительно. Они не трогали, не лезли, только кричали: — Хисын! — Хисын, мы тебя любим! — Хисын, ты красивый! Они тянули письма — конверты, открытки, маленькие пакетики с подарками. Он брал всё, что мог, улыбался, кивал, шептал «спасибо». Столько любви, столько тепла. Он чувствовал их энергию, их веру, их ожидание. Внутри — страх. А снаружи — улыбка. Он шёл и думал о том, что эти люди не знают, как он боится. Не знают, что он плохо спал ночь перед вылетом. Не знают, что ему страшно выходить одному без группы. Не знают, что он отдал бы всё, чтобы сейчас идти по этой дорожке с Сону рядом. Но он играл свою роль. Артист. Профессионал. Улыбка, взгляд, спасибо. Никто не должен знать. Внутри его окружили журналисты. Вспышки камер ослепляли, микрофоны лезли в лицо. — Хисын-щи, как вы себя чувствуете? — Хисын-щи, когда выйдет ваш альбом? — Хисын-щи, скучаете по группе? — Хисын-щи, посмотрите сюда! Он отвечал автоматически. Улыбался. Смотрел в объективы. Говорил нужные слова. Заученные, пустые, безопасные. — Чувствую себя отлично. — Альбом выйдет скоро. — Спасибо за поддержку. Про группу ему было запрещено говорить, как ребятам о нем. Поэтому он просто не ответил на этот вопрос. А люди вероятно подумают, что ему все равно. Что он предатель, бросил группу ради сольной карьеры. Никто из этих людей не знал, как ему страшно без его ребят. Как он не хотел находиться здесь. Как хотел развернуться и уйти, закрыться в пустой квартире и ждать, когда Сону вернётся. Но Хисын играл свою роль. На отлично. Потому что он умел. Потому что шесть лет на сцене научили его одному — улыбаться, когда внутри всё разрывается. Когда очередь наконец дошла до стойки регистрации, он выдохнул. Вспышек стало меньше, журналисты отстали. Охранники стояли рядом, менеджер что-то проверял в телефоне. Хисын достал паспорт, билет. Протянул девушке за стойкой. Она улыбнулась профессиональной улыбкой. — Хисын-щи, приятного полёта. — Спасибо, — ответил он. Он взял документы, прошёл дальше. В коридоре, где никого не было, он остановился, прислонился к стене, закрыл глаза. — Я справлюсь, — прошептал он. — Я должен. Телефон завибрировал. Сообщение от Сону: «Ты сегодня нереально красивый. Я смотрел фото. Только береги себя. Я тебя люблю». Хисын улыбнулся. Настоящей улыбкой. — И я тебя люблю, — написал он в ответ. — Скоро увидимся. Он спрятал телефон, выпрямился, поправил куртку. И пошёл дальше. Ещё один день. Ещё одна игра. Ещё шаг к свободе. Бизнес-класс встретил его тишиной. Мягкие кресла, приглушённый свет, запах кофе и стерильной чистоты. Хисын прошёл к своему месту у окна, поставил сумку, сел. Охранники остались в экономе — он летел один. Впервые за долгое время — один. Он достал телефон. Сделал селфи — быстро, не глядя, как получается. На фото он получился уставшим, но красивым: светлые кудри, серьёзный взгляд, кожаная куртка на плечах. Он открыл Инстаграм, выбрал фото, написал: «я вернусь». Поставил. Отправил. Тысячи лайков посыпались мгновенно. Комментарии: «Ждём тебя!», «Хисын, ты космос!», «Возвращайся скорее!» Никто не знал, что в этих двух словах была другая истина. Не про Китай. Не про автограф-сессию. Не про рекламу. «Я вернусь» — к нему. Домой. К Сону. К ребятам. К себе настоящему. Он поставил телефон в авиарежим. Откинулся в кресле, поправил плед, закрыл глаза. Самолёт ещё стоял на взлётной полосе, но он уже чувствовал, как двигатели набирают мощность. Скоро взлёт. Скоро Шанхай. Скоро новая игра. Он попытался уснуть. Представил Сону — его улыбку, его руки, его голос. Представил, как они встретятся. Как он обнимет его и скажет: «Я вернулся. Навсегда». Самолёт взлетел. Хисын открыл глаза на секунду — посмотрел в иллюминатор, как Сеул становится маленьким, как огни тают внизу. — Я вернусь, — прошептал он. — Я обещаю. Закрыл глаза. И уснул.

🍃

Самолёт пошёл на посадку, и Хисын открыл глаза. За иллюминатором сияло солнце — яркое, почти ослепительное, отражающееся в лужах на взлётной полосе. Недавно прошёл дождь, город умылся, блестел, дышал свежестью. Хисын потянулся, потёр глаза. Сон был коротким, но глубоким. Он чувствовал себя отдохнувшим — насколько это было возможно. — Пристегните ремни, идём на посадку. Он поправил куртку, пригладил кудри. Достал телефон, вышел из авиарежима. Сообщения посыпались одно за другим — от Сону, от Сонхуна, от ребят. Он не успел прочитать ни одного — самолёт коснулся земли. В здании аэропорта было столпотворение. Фанаты заполнили зал прилёта — плакаты, цветы, крики. Но они не кидались на него. Не лезли. Только кричали: — Хисын! Хисын, смотри сюда! — Хисын, мы тебя любим! — Хисын, ты самый красивый! Он улыбался. Махал рукой. Шёл через толпу в сопровождении охранников, которые держали дистанцию. Ему было тепло от их любви, но внутри — пусто. Потому что среди этих лиц не было того, чьё лицо он искал всегда. В машине по дороге в отель менеджер Чанбин повернулся к нему: — Хисын-щи, сегодня нам ещё нужно прогуляться и снять небольшой влог. Приказ начальства. Хисын кивнул. Он даже не спорил — хотел погулять. Увидеть город. Вдохнуть другой воздух. Отвлечься. — У вас есть два часа на отдых, — продолжил Чанбин. — Потом выходим. — Хорошо, — ответил Хисын. Он смотрел в окно. Шанхай проплывал мимо — небоскрёбы, река, люди. Чужой город. Чужая жизнь. А он здесь временно. Как и везде. Отель оказался красивым. Холл был светлым, высокие потолки, картины на стенах, мягкие диваны. Хисын оглядывался по сторонам, пока Чанбин говорил на ресепшене. Он рассматривал люстру, мраморный пол, вазы с живыми цветами. Всё было дорого, со вкусом, но без души. Он вспомнил свою квартиру. Маленькую, светлую, с потолком в звёздах. Там было тепло. Там был дом. Чанбин подошёл с ключом. — Идёмте. В лифте менеджер начал рассказывать расписание: — Сегодня прогулка. С нами пойдёт Леа из группы «Flowers». Хисын кивнул. Он знал, что эта девушка тоже здесь — Сонхун говорил. Встреча с ней была в плане, он не удивился. — Завтра автограф-сессия в десять утра. Потом обед, потом интервью. Вечером вылет. — Понял, — ответил Хисын. Он знал Леа. Не близко, но знал. В компании ходили слухи — фанаты шипперили их, видели химию там, где её не было. И кажется, она действительно неровно дышала к нему. Но Хисыну было всё равно. В его сердце был только один человек. Тот, кто остался в Сеуле. Тот, у кого прекрасные лисьи глаза, солнечная улыбка, нежный голос. Тот, кто писал ему голосовые, пока рыбачил с ребятами. Хисын улыбнулся, вспоминая Сону. Его улыбку. Его смех. Его «я люблю тебя». Менеджер заметил эту улыбку — тёплую, настоящую, не дежурную. Но ничего не сказал. Лифт остановился. Хисын взял ключ, вышел в коридор. — Отдыхайте пока, Хисын-щи, — сказал Чанбин. — Я зайду за вами, когда пойдём на прогулку. — Хорошо. Хисын прошёл к своему номеру, приложил карточку — дверь открылась. Он зашёл, закрыл за собой, повернул замок. Остался один. Он прислонился спиной к двери, закрыл глаза. — Я справлюсь, — сказал он себе. — Всего два дня. Он прошёл в комнату, бросил сумку на кровать, подошёл к окну. Шанхай раскинулся перед ним — огромный, шумный, чужой. Телефон завибрировал. Сообщение от Сону: «Долетел? Как ты?» Хисын улыбнулся. «Долетел. Всё хорошо. Скучаю». «Я тоже. Очень. Скоро увидимся». «Скоро». Он лёг на кровать, уставился в потолок. Через два часа — прогулка. С Леа. С менеджером. С камерой. Он будет улыбаться, говорить, играть свою роль. А потом — ночь. И мысли о доме. — Всего два дня, — повторил он. — Я выдержу. На прогулку вышли в шесть вечера. Уже начинало темнеть — и это было даже хорошо. Меньше фанатов, меньше лишних глаз. Хисын не переодевался — как прилетел, так и пошёл: серая футболка, кожаная куртка, джинсы, лоферы. Кудри чуть растрепались после самолёта, но он только провёл по ним рукой — так даже лучше, естественнее. В машине возле отеля его уже ждали. На заднем сиденье сидел Чанбин, а рядом с ним — Леа. Хисын сел напротив, кивнул ей вежливо. — Здравствуйте. — Хисын-щи, какой вы сегодня красивый! — Леа улыбнулась широко, слишком широко. — Вам так идут кудри. Вы похудели, и стали ещё лучше. Хисын наигранно улыбнулся в ответ. — Спасибо. — А какая у вас кожаная куртка! Это Прада? Вы такой стильный. Я всегда восхищалась вашим вкусом. — Спасибо, — повторил он. Она тараторила всю дорогу — про его образ, про его песни, про то, как они могли бы вместе записать дуэт. Хисын отвечал односложно, нехотя, просто мечтая, чтобы эта девушка замолчала хоть на минуту. Он смотрел в окно. Огни Шанхая разгорались, город засыпал и просыпался одновременно. Чужой город. Чужой голос рядом. И только маленький брелок на сумке напоминал о доме. Они втроём пошли по парку. Дорожки были влажными после дождя, фонари отражались в лужах. Хисын нёс маленькую камеру и снимал свой влог — виды, деревья, старые здания. Он старался говорить бодро, улыбаться в объектив, показывать город. Он был так погружён в съёмку, что не замечал, как Чанбин что-то шепчет на ухо Леа. Не замечал её смешков и многозначительных взглядов. Не замечал, как они отстают, как переглядываются. Он просто снимал. Просто жил этот момент. Они зашли в маленькое кафе — уютное, с деревянными столами и запахом корицы. Хисын заказал местные десерты — рисовые пирожные, зелёный чай. Леа села напротив, смотрела на него, улыбалась. Он снова включил камеру, снимал еду, интерьер, себя — улыбающегося, живого. Настроение было хорошим. Город был красивым. Десерты — вкусными. Впервые за долгое время он почти забыл, что он здесь не по своей воле. — Хисын-щи, вы такой фотогеничный, — сказала Леа. — Спасибо, — ответил он, не отрываясь от камеры. После кафе Чанбин много фотографировал — Хисына одного, Хисына на фоне старых зданий, Хисына в лучах вечернего солнца. Потом и Леа. Она позировала, кокетничала, строила глазки. Хисын не обращал внимания — стоял, где скажут, улыбался, когда просят. Потом Чанбин огляделся по сторонам, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Мне нужно отлучиться по нужде, — сказал он. — Вы пока гуляйте, я быстро. Хисын кивнул, не заметив подвоха. Он достал свой телефон, начал фотографировать город — старые фонари, узкие улочки, отражения в витринах. Леа ходила рядом, но он не обращал на неё внимания. И вдруг — она резко подбежала, схватила его за руку и переплела пальцы. Хисын не сразу понял, что происходит. Рука замерла, телефон чуть не выпал. Он посмотрел на их сплетённые пальцы, потом на неё. — Что вы делаете? — спросил он, пытаясь вырвать руку. Но Леа воспользовалась моментом — встала на цыпочки и поцеловала его. Хисын растерялся. Губы чужие, холодные. Запах чужих духов. Он замер на секунду — а потом пришёл в себя, резко оттолкнул её. — Какого чёрта? — его голос был жёстким, в глазах — гнев. — Хисын-а, — Леа не смутилась, даже улыбнулась. — Я давно влюблена в тебя. Ты не представляешь, как долго. Она снова попыталась поцеловать его. Хисын выставил руку вперёд, держа её на расстоянии. Но Леа схватилась за его ладонь обеими руками, подошла ближе. — Хисын-а, — прошептала она, облизывая медленно губы. — Я могу сделать тебе хорошо. Очень хорошо. — Она наклонилась к самому уху. — Хочешь, я сегодня приду к тебе в номер? Ночью? Хисын скривился — как можно быть такой милой с виду и такой распутной? Внутри поднялась тошнота. Он резко вырвал руку. — Нет! — сказал он, отступая на шаг. — Я не хочу, чтобы ты приходила ко мне в номер. Он развернулся и быстро пошёл в сторону машины, сжимая камеру так, что костяшки побелели. Леа смотрела ему вслед. Не обиженно — с усмешкой. К ней подошёл Чанбин. — Ты молодец, — сказал он. — Наши фотографы сделали такие фото, будто у вас свидание. На днях они попадут в сеть. — Он не хочет меня, Чанбин, — сказала Леа, и в голосе её впервые промелькнула неуверенность. — Варианта два, — ответил Чанбин. — Значит, у него кто-то есть. Или он импотент. Потому что тебя не захотеть сложно. — Ну, — усмехнулась Леа, поправляя волосы. — Я просто так не сдамся. Тем более скоро весь мир узнает о нашем «романе» благодаря сегодняшним фото. Она посмотрела в сторону машины, где уже сидел Хисын, уставившись в окно. — Он ещё сам ко мне придёт. А Хисын сидел в машине, прижавшись лбом к холодному стеклу, и ещё даже не подозревал, какие тучи над ним сгущаются. Он думал о Сону. Только о нём. О его улыбке. О его мягких губах. О его голосе. О том, как хорошо быть рядом с тем, кто не играет, не врёт, не лезет в душу с поцелуями. — Я скоро вернусь, — прошептал он. — Дождись меня.

🍃

Хисын проснулся в шесть утра. Не от будильника — от нервов. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове вчерашний день. Прогулка. Кафе. Поцелуй. Рука, которая вцепилась в его ладонь. Голос Леа: «Я могу сделать тебе хорошо». Его до сих пор тошнило от этого воспоминания. Он встал, принял душ, оделся. Выбрал простую чёрную футболку, светлые джинсы, удобные кроссовки. Волосы сегодня не завивал — просто расчесал и оставил как есть. Настроения не было. В зеркале отражался уставший, бледный парень с кругами под глазами. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты должен. Он взял сумку, брелок на память, телефон. Вышел в коридор. Чанбин уже ждал. — Доброе утро, Хисын-щи. Вы готовы? — Готов, — ответил Хисын и сам не поверил своему голосу. Автограф-сессия проходила в торговом центре на окраине Шанхая. Хисын ожидал чего-то более... достойного. Но когда он зашёл в помещение, его встретили серые стены, тусклый свет, дешёвая мебель. В углу стояли пластиковые стулья для фанатов, стол для него был накрыт белой скатертью, но на ней уже виднелись пятна. — Это... здесь? — спросил Хисын у Чанбина. — Да, — ответил тот, не глядя в глаза. — Другого места не было. Люди из стаффа — местные, нанятые организаторами — грубо расставляли коробки с постерами, переговаривались на китайском, не обращая на Хисына никакого внимания. Кто-то толкнул его плечом, проходя мимо, даже не извинился. Хисын сжал челюсть. Сделал вид, что не заметил. Он прошёл за стол, сел на стул. Освещение было ужасным — свет бил прямо в глаза, создавая жёсткие тени на лице. Он попросил Чанбина подвинуть лампу, но тот только пожал плечами. — Ничего не могу сделать, Хисын-щи. Это не мы организовывали. Хисын кивнул. Вздохнул. Улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не значила. Фанаты начали заходить в десять. Очередь растянулась на полкилометра — Хисын видел её в окно. Сердце ёкнуло — столько людей пришли ради него. Он не имел права показывать им свою усталость. Первая девушка подошла к столу, положила перед ним альбом. — Хисын-а, ни хао! — сказала она на китайском. — Как вы себя чувствуете? Хисын замер. Он знал китайский, но не настолько хорошо, чтобы понимать быструю речь с акцентом. Он уловил «как вы», но остальное пролетело мимо. — Я... — начал он, потом повернулся к Чанбину. — А будет переводчик? Чанбин виновато улыбнулся. — Переводчика компания не предоставила, Хисын-сси. Хисын смотрел на него и не знал — плакать ему или смеяться. Какого чёрта? Такое отношение к нему, как к скоту. Организовать автограф-сессию в другом конце Азии, но не обеспечить элементарный перевод. Заставить улыбаться, раздавать автографы, но не дать возможности нормально общаться с теми, ради кого всё это затевалось. Он хотел встать. Разнести всё к чертям. Послать нахер стафф, Чанбина, организаторов, это убогое помещение, этот тусклый свет, этот унизительный фарс. Он хотел уйти. Но посмотрел на фанатку. Она стояла перед ним, сжимая альбом, с надеждой в глазах. Она не виновата. Она пришла ради него. — Извините, — сказал он ей по-английски. — Could you repeat slowly? Девушка кивнула, повторила медленнее. Хисын понял. Улыбнулся. Ответил. Поставил подпись. Девушка ушла счастливая. Следующая. И следующая. И следующая. Хисын работал. Улыбался. Подписывал. Отвечал — как умел, на ломаном китайском, на английском, иногда жестами. Фанаты понимали, помогали, не злились. Они были терпеливыми, добрыми. Они держали его на плаву. А он держался. Ради них. Ради Сону. Ради Echo. Но внутри всё кипело. Через три часа Чанбин объявил перерыв. Хисын вышел в коридор, прислонился к стене, закрыл глаза. — Вы как? — спросил Чанбин. — Отлично, — ответил Хисын, не открывая глаз. — Я знаю, что это тяжело... — Ты не знаешь, — перебил Хисын, открывая глаза. — Ты вообще не знаешь, что такое тяжело. Ты — менеджер. Ты смотришь со стороны. А я здесь — один. Без перевода. Без поддержки. Без права на ошибку. Чанбин молчал. — Ты не представляешь, как мне хочется всё бросить, — продолжал Хисын. — Встать и уйти. Но я не могу. Потому что эти люди ждут. Они пришли ради меня. И я не имею права их разочаровывать. Он выдохнул, провёл рукой по лицу. — Ладно. Идём дальше. Он вернулся за стол. Улыбнулся. И продолжил. Автограф-сессия закончилась. Хисын подписал сотни постеров, улыбнулся тысячам фанатов, ответил на десятки вопросов на ломаном китайском и английском. Он был выжат, как лимон. Но самое страшное ждало его впереди. Чанбин подошёл к нему в коридоре, виновато отводя глаза. — Хисын-щи, нам пора в аэропорт. Машина ждёт. Хисын кивнул. Собрал вещи, проверил, на месте ли паспорт, билет, брелок на сумке. Всё на месте. Он готов. — Сколько охранников сегодня? — спросил он, вспоминая вчерашнюю толпу в аэропорту прилёта. — Один, — ответил Чанбин. — Один? — Хисын остановился. — Вчера было два. — Сегодня только один. Бюджет, — Чанбин развёл руками. — Простите, Хисын-щи, я ничего не могу сделать. Хисын сжал челюсть. Ничего не сказал. Просто пошёл к выходу. Он уже привык. Привык, что агентству на него плевать. Что он не человек, а способ заработать деньги. Что его безопасность — не приоритет. Что его комфорт — не важен. Он просто товар. Который должен улыбаться, подписывать, летать, выступать. А если его порвут в аэропорту — найдут нового. Он сел в машину. Закрыл глаза. Дорога до аэропорта была молчаливой. Когда машина остановилась у здания аэропорта, Хисын увидел их — сотни фанатов. Они ждали. С плакатами, цветами, криками. Они хотели его коснуться. Охранник — один, тощий, явно не подготовленный к такой толпе — вышел первым, попытался расчистить дорогу. Хисын шагнул следом. И толпа набросилась. Его хватали за руки, за плечи, за куртку. Кто-то дёрнул за сумку, кто-то провёл пальцами по его волосам. Камеры светили в лицо — десятки телефонов, вспышки, крики: — Хисын! Хисын, посмотри сюда! — Хисын, я тебя люблю! — Хисын, дай автограф! Он не мог дышать. Не мог двигаться. Охранник отталкивал одних, но другие лезли сзади, с боков, отовсюду. Хисын чувствовал, как его тело сжимают чужие руки, как дёргают за вещи, как толпа смыкается вокруг. Он не хотел их толкать. Не хотел делать больно. Они же его фанаты. Они любят его. Просто любят слишком сильно. Слишком отчаянно. Слишком больно. Но когда чья-то рука вцепилась в его брелок — тот самый, парный, с Сону — он на секунду испугался, что его оторвут. Рванулся вперёд, прижимая сумку к груди. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не трогайте. Его никто не слышал. Охранник кричал, пытался пробить дорогу, но толпа была плотнее. Хисын спотыкался, его толкали со всех сторон, кто-то наступил ему на ногу, кто-то дёрнул за рукав, чуть не порвав куртку. Слёзы накатили внезапно. Он закусил губу, чтобы не разреветься. Не здесь. Не сейчас. Не перед ними. Он просто шёл. Быстрее. К стойке регистрации. К зоне, куда не пускают без билета. К самолёту. К дому. Каждый шаг давался с трудом. Каждый вдох — болью. Но он шёл. Он влетел в зону регистрации, почти упал на стойку. Девушка за ней смотрела испуганно — наверное, видела, что творилось снаружи. — Ваш паспорт и билет, — сказала она по-английски. Хисын дрожащими руками достал документы. Протянул. Взял посадочный. Прошёл дальше, в зону досмотра. Там было тихо. Светло. Безопасно. Он прислонился к стене, закрыл глаза. В груди колотилось сердце, руки тряслись, в ушах всё ещё звенели крики. Он проверил брелок — на месте. Цел. Не оторвали. Чанбин догнал его в зоне досмотра. — Хисын-щи, вы как? — Жив, — ответил Хисын, не открывая глаз. — Как видите. — Я не знал, что так будет... — Знал, — перебил Хисын. — Ты просто сделал вид, что не знал. Потому что тебе плевать. Всем плевать. Кроме него. Он открыл глаза. Посмотрел на Чанбина — устало, пусто. — Я хочу домой, — сказал он. — Просто хочу домой. Он развернулся и пошёл к выходу на посадку. Остался всего час. Час до вылета. Час до неба. Час до свободы. Он сядет в самолёт, закроет глаза, и проснётся уже в Сеуле. Где его ждёт Сону. Где его ждут ребята. Где его любят не за лицо, а за душу. Он выдержит. По-другому быть не может.

🍃

Сону сегодня вернулся с ребятами в общагу. Дорога была долгой, съёмки вымотали до предела, но внутри теплилось маленькое счастье — он знал, что Хисын уже в небе. Летит домой. Он зашёл в свою комнату, бросил сумку у двери, рухнул на кровать лицом в подушку. Тело гудело, голова была тяжёлой, но губы сами растягивались в улыбку. Телефон завибрировал. «Я вылетел. Скоро буду. Скучаю. Скоро увидимся ❤️❤️❤️» Сону прижал телефон к груди, закрыл глаза. Представил, как Хисын войдёт в дверь его квартиры, усталый, с дорожной сумкой, с этими светлыми кудрями, которые он так любил. Как они обнимутся, и он почувствует его запах — тот самый, домашний. Набрал ответ: «Жду тебя. Скучаю безумно. Лети быстрее. Я люблю тебя ❤️❤️❤️❤️❤️» Отправил. Улыбнулся. И полез в Твиттер — просто убить время, пока Хисын летит. Лента новостей загрузилась. Сону листал лениво, не ожидая ничего особенного. И вдруг — видео. Автограф-сессия Хисына в Шанхае. Он нажал на воспроизведение. Качество было не очень, снято на телефон, но Хисына было видно хорошо. Он сидел за столом, улыбался, подписывал постеры. Но Сону видел больше — видел усталость в его глазах, напряжение в плечах, неестественность улыбки. Он знал эту улыбку. Дежурную. Фальшивую. Комментарии под видео были полны гнева — фанаты возмущались ужасной организацией, плохим освещением, грубым стаффом. И главное — у Хисына не было переводчика. — Ублюдки, — выругался Сону вслух, сжимая телефон. — Серьёзно? Они не могли даже переводчика ему предоставить? Он вспомнил, как Хисын учил китайский по ночам, как мучился с тонами, как боялся, что его не поймут. И теперь он был там один, без помощи, без поддержки, в чужой стране, с чужим языком. — Что же они с тобой делают, хён... — прошептал Сону. Он пролистал дальше. И наткнулся на видео из аэропорта. Толпа. Крики. Руки, тянущиеся к Хисыну. Охранник — один, тощий, беспомощный. А Хисын — бледный, испуганный, сжавший сумку в руках, пробирающийся сквозь толпу. Его дёргали, хватали, кто-то тянул за волосы, кто-то за куртку. Он не толкался, не кричал. Он просто шёл. С опущенной головой. С застывшей полуулыбкой. Слёзы навернулись на глаза Сону. Он провёл пальцем по экрану, будто мог коснуться Хисына, защитить его. — Боже, хён... — прошептал он. — Как ты это выдержал? Как ты вообще это выдержал... Он хотел написать, но не мог. Слова застревали в горле. Он просто смотрел на видео, сжимал телефон, и чувствовал, как ненависть к этому агентству, к этим людям, к этой системе поднимается откуда-то из глубины, застилая глаза красной пеленой. Он пролистал дальше — нужно было отвлечься, успокоиться, не накручивать себя. Но следующая новость заставила его сердце остановиться. «Ли Хисын и Леа были замечены во время свидания в Шанхае» Сону замер. Палец застыл над экраном. Он смотрел на заголовок и не верил своим глазам. — Что? — прошептал он. — Что за чушь? Он открыл статью. Читал строчку за строчкой, и с каждой следующей внутри всё холодело. «Ходят слухи, что айдолы и коллеги из одного агентства давно в отношениях. В Шанхай Хисын прилетел по делам, а Леа — просто за компанию с любимым. Весь вечер они гуляли вдвоём, фотографировали красивые места, даже пробовали местные десерты в кафе, а потом не сдержались и целовались прямо на улице. Что ж, мы рады за них — красивая пара». — Нет, — выдохнул Сону. — Это неправда. Он пролистал ниже. Фото. Много фото. Вот они гуляют по парку — Хисын что-то снимает на камеру, Леа идёт рядом, улыбается. Вот они в кафе — десерты, чай, Хисын смеётся. А вот... а вот то, от чего мир рухнул. Они целуются. На улице. Руки сплетены. Хисын и Леа. Губы соприкасаются. Сону увеличил фото. Вгляделся в детали. Руки Хисына, которые он знал наизусть. Его профиль. Его светлые кудри. И губы, прижатые к губам другой. Слезы хлынули сами. Он не пытался их сдерживать. Они текли по щекам, капали на экран, размывая картинку. — Ты не мог меня предать, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я не верю! Ты не мог! Ты меня любишь! Я знаю, что любишь! Но сердце билось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Мир рушился. Всё, во что он верил — их любовь, их обещания, их ночи, их утра, — всё это вдруг показалось таким хрупким, таким ненадёжным. — Почему? — закричал он, рыдая. — Почему ты не сказал? Я бы понял! Я бы простил! Но узнать это так — через грязные сплетни, через фотографии в интернете — зачем ты так со мной, хён?! Зачем?! Он швырнул телефон в дверь. Тот ударился о косяк и отскочил на пол. Экран покрылся паутинкой трещин, но не разбился. Как и сам Сону — треснул, но держался. Он закрыл лицо руками. Плечи тряслись от рыданий. В комнате было тихо — только его всхлипы и стук собственного сердца, которое никак не могло успокоиться. Дверь распахнулась. Чонвон влетел в комнату, встревоженный, бледный. — Что случилось? Я слышал крик! Сону не мог говорить. Только показал рукой на телефон, валяющийся на полу. Чонвон поднял его, увидел трещину на экране — но не обратил внимания. Его взгляд приковало фото. То самое. Хисын и Леа. Он молчал долго. Слишком долго. Потом подошёл к кровати, сел рядом с Сону, обнял его за плечи, прижал к себе. — Ты же не думаешь, что это правда? — спросил он тихо. — Не знаю, — прошептал Сону, уткнувшись ему в плечо. — Я не знаю, что думать, Вон. Всё болит. Сердце болит. Душа болит. — Я понимаю. — Почему он не сказал? — Сону поднял голову, глаза красные, опухшие. — Если его заставили? Если это подстава? Если он не хотел? Почему он мне не сказал? Я бы понял. Я бы никогда не подумал плохо. А теперь... теперь я узнаю это из статей. Вместе с миллионами других людей. И я даже не могу ему позвонить — он в самолёте. Чонвон погладил его по спине — медленно, успокаивающе. — Может, он боялся. Может, хотел рассказать при встрече — глаза в глаза, а не по телефону. Может, не хотел, чтобы ты волновался, пока он в другой стране. — Но я всё равно волнуюсь! — выдохнул Сону. — Знаю. — Чонвон сжал его плечо. — Но ты же знаешь его. Ты знаешь Хисына. Он видел только тебя все эти годы. Только тебя. Неужели ты думаешь, что один поцелуй — постановочный, случайный, вынужденный — сможет это изменить? Сону молчал. В голове билась одна мысль: «Я люблю его. Я так сильно его люблю. И если это правда... если он действительно... я не знаю, что буду делать». — Дождись его, — сказал Чонвон. — Пусть прилетит. Пусть сам тебе всё расскажет. Не верь статьям, не верь сплетням, не верь фото. Верь ему. Только ему. — Я боюсь, — прошептал Сону. — Чего? — Что он посмотрит на меня и скажет, что это правда. — Не скажет. — Чонвон покачал головой. — Потому что это не правда. Я знаю Хисына. Он никогда бы тебя не предал. Никогда. Сону вытер слёзы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнул, выдыхая боль. — Ты прав. — голос его звучал твёрже. — Я дождусь. Я выслушаю. Я поверю только ему. — Вот и молодец, — Чонвон улыбнулся, погладил его по голове. — А сейчас поспи. У тебя глаза красные, как у кролика. — Я не усну. — Попробуй. Ради него. Сону кивнул. Чонвон встал, направился к выходу. — Чонвон? — окликнул его Сону. — Да? — Спасибо. Что ты есть. Что ты всегда рядом. Чонвон обернулся, улыбнулся мягко. — Мы семья. Семья не бросает. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Сону остался один. Лёг на кровать, свернулся калачиком, обнял подушку. Закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли, но уже не от боли, а от усталости. — Я верю тебе, хён, — прошептал он в темноту. — Я буду верить. Только вернись скорее. Пожалуйста. За окном темнело. Самолёт Хисына был где-то в небе, летел к нему. Сону закрыл глаза и представил его лицо — уставшее, но родное. Его руки. Его голос. Его «я люблю тебя». — Я тебя люблю, — сказал он в пустоту. — Я никого никогда не любил, кроме тебя.