Ты это чувствуешь?

Людям не хватает времени наедине с собой. И это нормально, учитывая современный ритм жизни, но также это расстраивает. Солдатик предпочитает меньше задумываться о том, что произойдет, когда они найдут V-1. Хоумлендер ведёт себя так, словно он уже стал самым настоящим богом, ещё до того, как обнаружил сыворотку, способную приблизить его к этому определению. Когда они находятся рядом, Бену становится более невыносимо. Джон цепляется к каждому его жесту или поступку, как маленькая присоска, которой нечем заняться. Солдатик, конечно, хочет проводить время со своим сыном, но не так. Хоумлендер следит за всеми его жизненными показателями с помощью своих способностей, преследует его из комнаты в комнату и куда бы он ни пошёл. Это жутко. В какой-то момент Солдатик почти уверен, что застал его за тем, как тот нюхал место, с которого он только что встал, но было слишком темно, Хоумлендер всё отрицал и сразу отвлёк его — это всё просто… слишком, мать его, странно. Если бы всё зависело от Солдатика, у Хоумлендера уже почти не осталось бы выбора в том, чем заниматься каждый день. Но до этого им ещё нужно дойти, а ожидание уже начинает серьёзно действовать ему на нервы. Теперь Vought и социальный имидж больше не способны контролировать Хоумлендера. Он ведёт себя настолько дерзко, насколько вообще может себе позволить, постоянно испытывая пределы терпения компании и всего общества в целом. Он берёт всё, что хочет, и когда хочет. Всё, кроме, одной-единственной вещи, о которой его отец постоянно думает. Не то чтобы он мог об этом знать... Солдатик держит всю эту «гейскую тему» под жёстким контролем. Он терпит её только потому, что на него сильно влияют некоторые положительные стороны его отношений с Хоумлендером, какими бы сомнительными они ни были. Привилегия быть папулей любимца Америки - это доступ ко всем тем же возможностям и сомнительным закулисным делам, в которые Бен постоянно ввязывается просто от скуки. Это дерьмо подкрадывается к нему постепенно, понемногу, настолько незаметно, что он не сразу замечает, как из-за нарастающего напряжения в его повседневной жизни начинают происходить странные вещи. Он всё чаще срывается на сына, не может получить прежнее удовольствие от наркотиков. Он напряжён. Собственная кожа ощущается так, будто ему в ней тесно, что бы он ни делал. Он увлекается бесцельным ночным блужданием по пустым коридорам вершины башни Vought. Он становится ещё более неразборчивым в сексуальных связях, чем обычно. Возможно, среди них даже оказывается один очень-очень андрогинный парень, яростно трахая которого Солдатик убеждает себя, что это не считается... Он не уверен. Не может вспомнить отчётливо. Он в этом замкнутом круге так долго... В любом случае, ничего из предпринятого ему не помогает, поэтому в конце-концов он начинает больше времени проводить в башне. Хоумлендер, возможно, тоже хочет, чтобы их отношения развивались в сексуальном плане, но... Бенджамин просто... Не может. Не должен. Не имеет право осквернять последние крохи невинности Джона. Он не должен превращать любимца страны в свою персональную секс-игрушку. Ему ничего не стоит одолеть сына. Во время их прежних схваток ему никогда не доводилось использовать всю свою мощь. Если он захочет, он может заставить Хоумлендера пройти через по-настоящему чудовищное наказание, чтобы сбросить напряжение. Или даже зайти дальше и полностью подчинить его себе — даже если тот попытается отбиться, он не сможет выиграть в прямом столкновении с ним. Единственные моменты, когда ему удаётся хоть как-то обыграть Солдатика, — это когда он действует исподтишка. Оба ясно понимают, у кого здесь реальная власть. Чёрт. Он хочет. Он не может. Он хочет. Он не может. Это преследует его до самого момента, пока он не может больше выносить ни секунды ожидания. Этот вечер ничем не отличается от других. Хоумлендер разгуливает без костюма, как он это неоднократно делал в присутствии отца — он не делает ничего особенно сексуального, но неудовлетворённость Солдатика достигла такого градуса, что даже простое присутствие обнажённого сына в одной с ним комнате с лёгкостью ломает его силу воли. - Иди сюда. Сядь к папе на колени. Солдатику достаточно произнести этот приказ тихим тоном. Хоумлендер слышит и Бенджамин испытывает трепет от того, что его приказ незамедлительно выполняют без каких-либо возражений. Когда Джон забирается к нему на колени, улыбка озаряет его смазливое лицо. Он раздвигает свои ноги так широко, насколько это возможно. Хоумлендер сидит на его коленях. Лицом к лицу. Это знакомая им поза, от которой они почти не отступали с момента их первой сексуального взаимодействия. Им обоим проще повторять то, что им наиболее комфортно, чем постоянно пытаться найти что-то лучшее. Комфорт. Сейчас именно к этому и стремится Солдатик. Просто прикоснуться, заполучить хоть малую часть желаемого... Он массирует поясницу Джона. Осмеливается коснуться между округлых ягодиц... Проблема в том, что он не хочет говорить о том, что задумал сделать со своим сыном, он хочет просто на него наброситься и заставить своего смазливого сына понести наказание за его бездонную потребность во внимании, но такое обращение, вне сомнений, отпугнёт Хоумлендера. На самом деле Джон очень мягкотелый под своей тонкой, как бумага, маской; он почти уже не старается сохранять её в этот поздний этап игры. Он не способен справляться с появлением новых переменных в уравнении, если ему не объясняют их по мере возникновения. Да, в теории сын многого хочет от отца, но получить это в реальности - это совсем другое дело. Возможно, проблема в том, как его взрастили. Быть подопытным кроликом, от которого ожидали выполнения поставленных перед ним задач без понимания, зачем это делать, - плохое воспитание. Солдатик это понимает. Тем не менее, он не будет использовать словесные выражения, чтобы объяснить сыну, чего он от него хочет. Он будет действовать медленно и постепенно, но не опустится до того, чтобы прошептать сыну на ухо во всех подробностях, как хочет его выебать. Хоумлендера не смущает то, чем они занимаются. Он нетерпеливо извивается. Он полон желания и готов сделать почти всё, что попросит родитель. Если и есть что-то, на что он не готов ради Солдатика, очевидно, этот рубеж не достигнут. Итак, уверенный в своих действиях, видя реакцию Джона на его ласки, он позволяет себе продолжить. Лёгкое сопротивление тела Хоумлендера — это восхитительное ощущение, которым Бен наслаждается. Слюну не использует. Хоумлендер достаточно прочный, чтобы выдержать пару сухих пальцев. Лёгкая боль, возможно, сможет утолить его мазохистские наклонности. Он оказывается прав. В тот самый момент, когда он просовывает один из своих толстых пальцев внутрь, его сын оказывается в мире смешанного с болью удовольствия. Хоумлендер тут же отводит бёдра назад, едва не свалившись с коленей отца. Это такое сладкое наслаждение: наблюдать, как он раскрывается. Солдатик не может удержаться от того, чтобы пропихнуть палец глубже, чем планировал. - Ах... Папочка... ещё... пожалуйста... дай мне ещё... пожалуйста... мне это нужно! Слыша рыдающие мольбы сына, Бенджамин просовывает руку под свой пояс. Он недолго трогает себя; ему нужно поправить положение своего затвердевшего члена, который снова начал болезненно застревать между тканью и паховым щитком. Он чертовски ненавидит эту часть костюма, но почти никогда не снимает его — даже во время секса. Хоумлендер, уже недовольный тем, что получает, заводит руку за спину, чтобы засунуть себе ещё один палец партнёра внутрь. Ему едва удается это сделать, прежде чем баланс сил возвращается на свое законное место. Солдатик толкается пальцами, входит так глубоко, как только может и стонет, не в силах сдержаться, когда он чувствует, как мягкое тепло так приятно обхватывает его пальцы. Как же он хочет, чтобы это был его член... Так сильно... Он горит желанием сорваться с места и рвать своего сына на части, пока от него не останется ничего, кроме любви к отцу и тем мерзостям, которыми они занимаются. Само по себе то, что они делают, ощущается приятно. Хоумлендер непроизвольно напрягается вокруг его пальцев. Солдатик продолжает делает это так долго, как ему хочется, потому что теперь он наконец-то может позволить себе не останавливаться.