Хрустальные слёзы

Сюмбюль-ага проводил нас в наши покои. Он шёл впереди, бесшумно ступая по мраморным плитам, и его ключи тихо позвякивали при каждом шаге — этот звук, как мне казалось, будет теперь ассоциироваться у меня с Топкапы. Когда мы вошли, я ахнула про себя. По размеру комнаты были больше, чем в Манисе — просторные, светлые, с высокими потолками, расписанными тонкой арабеской. Окна выходили в сад, и сквозь цветные стёкла витража солнечные лучи падали на пол разноцветными зайчиками — розовыми, золотыми, голубыми. Мебель была расставлена с удивительным вкусом — низкий диван, обитый парчой цвета утреннего неба, резные столики из тёмного ореха, мягкие ковры, в которые утопала нога, изящные светильники из цветного стекла, которые при закате отбрасывали причудливые тени. Книжный шкаф из чёрного дерева был уже заполнен книгами — я узнала некоторые из них, они принадлежали к моей любимой коллекции, которую я собирала годами. Видимо, сама Валиде или Хатидже-султан следили за тем, как готовят эти покои. В каждой детали чувствовалась женская рука — заботливая, внимательная, знающая мои привычки и предпочтения. Как хорошо, что у меня есть такая семья, — подумала я с теплотой. — Не только муж, но и мать, и сестра, которые относятся ко мне как к родной. Я уложила Мустафу спать на маленькую кровать, приготовленную для него в соседней комнате — всё же наследнику полагались отдельные покои, пусть пока и смежные с моими. Он уснул почти сразу, утомлённый долгой дорогой и новыми впечатлениями. Его ресницы трепетали во сне, а маленькие пальчики сжимали край одеяла — привычка, оставшаяся ещё с младенчества. Я постояла над ним несколько минут, глядя на его безмятежное лицо, и поймала себя на мысли, что готова смотреть на него вечно. Моё сокровище. Моя жизнь. Моя надежда. Затем я вернулась в свою комнату, села у окна и взяла в руки книгу — старый манускрипт о правлении султана Мехмеда Завоевателя, который нашла в шкафу. Но буквы плыли перед глазами. Я не могла сосредоточиться — мысли возвращались к Сулейману, к сегодняшней встрече, к тому, как он смотрел на меня, как его рука лежала на моей щеке. Я отложила книгу. На душе было неспокойно — то ли от предчувствий, то ли от того странного сна, который приснился мне прошлой ночью. Рыжие волосы, горящие глаза, голос, шепчущий проклятия. Не думай об этом, Гюльфем, — сказала я себе. — Это всего лишь сон. Ты сильнее. Ты — его жена. Ты — мать его наследника. Никакая рыжая бестия не встанет между вами. Я решила, что уже достаточно отдохнула, и захотела пройтись по дворцу — осмотреться, запомнить расположение комнат, коридоров, лестниц. Я была здесь всего несколько раз, когда Сулеймана вызывал султан Селим в столицу, и тогда мне было не до экскурсий — все мои мысли были только о том, как быстрее вернуться домой. Теперь Топкапы стал моим домом. И я должна была знать его как свои пять пальцев. — Афифе, — позвала я, и моя верная служанка, которая уже раскладывала вещи по сундукам, подняла голову, — останься присматривать за шехзаде. Он должен проспать ещё часа два, но на всякий случай будь рядом. А я возьму одну из тех девушек, что стоят за дверьми, и пройдусь по дворцу. — Как прикажете, госпожа, — Афифе поклонилась, и в её глазах мелькнула тревога — она не любила, когда я выходила без неё, но перечить не смела. Я выбрала молодую служанку — тихую, с круглым лицом и робкими глазами, — и мы отправились в путь. --- Мы с девушкой шли по длинным, прохладным коридорам Топкапы, и я старалась запомнить всё: где повороты, где лестницы, какие двери ведут в какие покои. Где-то вдалеке слышались голоса — служанки перешёптывались, накладывая сладости на серебряные подносы, где-то звенели ключи евнухов, где-то смеялись девушки из прачечной. — А в этой стороне что находится? — спросила я, указывая на длинную галерею, уходящую вглубь. — В этой стороне расположен Ташлык, госпожа, — ответила служанка, робея под моим взглядом. — Двор, где отдыхают девушки. А неподалёку — учебные классы. Там обучают грамоте, танцам, музыке, правилам этикета. — Вот как, — я кивнула, делая мысленную заметку. — Ну что же, идём дальше. Я хочу полностью посмотреть гарем и по возможности начать ориентироваться здесь сама. Если заблужусь в первый день — будет стыдно, не правда ли? Девушка робко улыбнулась, и мы продолжили путь. --- Мы вышли в очередной длинный коридор, и вдруг впереди раздался голос — зычный, командный, принадлежавший старшему евнуху. Он оповещал о приближении повелителя: — Дорогу его величеству султану Сулейману Хану, да продлит Аллах его дни! Услышав это, служанки и девушки, попадавшиеся на пути, мгновенно выстроились вдоль стен, опустив головы и прижав руки к груди. Так требовал этикет. Так было заведено веками. Я замерла на мгновение, а затем во мне проснулось желание — нет, не просто желание, а настоящая жажда — увидеть его. Всё же до вечера, до праздника, до обещанного сюрприза оставалось ещё несколько часов, а я уже изнывала от тоски. Эта неделя разлуки была пыткой — особенно ночами, когда я просыпалась от того, что его нет рядом, и пустота давила на плечи, как каменная плита. И нужно было ещё попросить его найти подходящих учителей для Мустафы. Ему уже пора начинать обучение — не только основам ислама и грамоты, но и военному делу, управлению, истории. Будущий султан не может расти без должного образования. — Идём, — сказала я служанке и ускорила шаг. Мы дошли до коридора, где уже выстроились новенькие рабыни — те, кого привезли в Топкапы совсем недавно, вероятно, в дар новому султану. Они стояли ровными рядами, опустив головы, в одинаковых светлых платьях, с одинаковыми причёсками — пока ещё безликие, безымянные, но в будущем, возможно, судьбоносные для этого дворца. Я шла по коридору и украдкой разглядывала их — юные лица, трепетные ресницы, дрожащие от страха руки. Все, кроме одной, покорно склонили головы. Эта девушка выделялась сразу. Во-первых, её волосы — огненно-рыжие, яркие, как пламя костра в ночи. Таких волос я не видела ни у одной женщины во дворце. Цвет редкий, почти магический — он притягивал взгляд, заставлял смотреть и не мог оторваться. Во-вторых, её лицо. Бледное, с острыми скулами и огромными глазами — цвета, который трудно было определить: то ли зелёные, то ли серые, то ли голубые, но в них горел огонь. Огонь, который я уже где-то видела. В-третьих, её осанка. Она не стояла смирно, как остальные. Она стояла прямо, гордо, чуть вздёрнув подбородок, и во всей её фигуре читался вызов — тихий, но от того не менее опасный. А потом я узнала это лицо. Оно иногда снилось мне на протяжении всех этих лет. То видение, тот страшный сон — рыжеволосая женщина, которая забрала сердце Сулеймана, которая мутила воду в гареме, которая правильного подозрениями его мысли, которая превратила его в убийцу собственных детей и названого брата. Хюррем. Имя пронеслось в голове, как удар колокола. Это была она. Та самая. Девушка из моего сна. Отрава моего Сулеймана. Сердце моё заколотилось где-то у горла. Кровь прилила к лицу, а затем отхлынула, оставляя после себя холод. Я почувствовала, как ладони стали влажными, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки. А потом я увидела, что она поднимает голову. Она осмелилась поднять голову, когда рядом идёт султан, когда все остальные стоят, опустив взгляд в пол. Она не просто подняла — она высматривала его, вытягивала шею, пытаясь разглядеть повелителя, который ещё не показался из-за поворота. Мало того — она вышла немного из ряда рабынь. Нарушила строй. Привлекла к себе внимание. В моей голове что-то щёлкнуло. Нет. Этого не будет. Не сегодня. Не при мне. Не сейчас. Я ускорила шаг — не бегом, но почти. Ткань моего платья шелестела при каждом движении, и этот звук, казалось, заполнял весь коридор. Я мысленно поблагодарила своё желание переодеться перед прогулкой в ещё более прекрасное платье — глубокого изумрудного цвета, расшитое золотыми нитями по вороту и рукавам. Волосы мои были аккуратно убраны под шёлковый платок, украшенный жемчужной подвеской на лбу. Я знала, что выгляжу безупречно. И в этот момент из-за поворота показался Сулейман. Высокий, величественный, в тёмно-бордовом кафтане с широким золотым поясом — он шёл неторопливо, как и подобает повелителю, но в его глазах я видела усталость. День был долгим, забот — много. Увидев меня, он расплылся в улыбке. Я ослепительно улыбнулась в ответ — так, чтобы он видел только меня. Чтобы ни одна другая женщина в этом коридоре не существовала для него в эту секунду. И грациозно, почти невесомо, поклонилась — так, как умела только я, так, как он любил. — Гюльфем моя, — он остановился передо мной и взял меня за руку, притягивая ближе. Он не обратил никакого внимания на рабынь — они были для него пустым местом. Только я. Всегда только я. — Тебе понравились ваши с Мустафой покои? — Да, мой повелитель, — ответила я, и голос мой звучал мягко, как шёлк, — покои просто чудесны. И мне, и Мустафе будет в них очень удобно. Я уже чувствую себя здесь как дома. — Я рад, — он погладил меня по щеке, и его пальцы были тёплыми, успокаивающими. — Валиде и Хатидже старались. Они хотели, чтобы тебе было хорошо. Я тоже — больше всего на свете. Он чуть наклонился, чтобы его слова слышала только я, и добавил: — Буду ждать тебя сегодня ночью, моя прекрасная госпожа. Не заставляй меня ждать слишком долго. Я улыбнулась — той улыбкой, которая обещала всё и сразу. — Я думаю, вам понравится подарок, который я приготовила, — прошептала я в ответ, чуть касаясь губами его уха. — Иначе и быть не может, Гюльфем, — его глаза потемнели, и он крепче сжал мою руку. — Мне нравится всё, что ты делаешь. Ты же знаешь. Он ещё раз взглянул на меня — долгим, жарким взглядом, — а затем развернулся и продолжил свой путь. Его свита — несколько евнухов и телохранителей — последовала за ним, и вскоре звук его шагов затих в отдалении. Я же повернулась к калфе, которая стояла чуть поодаль, бледная и растерянная. Это была женщина средних лет, с острыми чертами лица и строгими глазами — но сейчас в её глазах читался страх. Она знала, что допустила оплошность. Я подошла к ней, и девушки-рабыни, стоявшие вдоль стен, ещё ниже опустили головы, чувствуя мою власть. Я не смотрела на рыжеволосую — пока не смотрела. Но я знала, что она там. Я чувствовала её взгляд на своей спине. — Меня зовут Нигяр-калфа, госпожа, — склонилась передо мной женщина. — Я главная калфа гарема. Простите, я не знала, что вы будете здесь… — Нигяр-калфа, — перебила я её, и голос мой, спокойный и ровный, зазвучал с той сталью, которую во мне никто не подозревал, — я понимаю, что девушки только прибыли во дворец. Им всё в новинку, они напуганы, они не знают правил. Но именно для того, чтобы они их узнали, существуете вы. Я сделала паузу, позволяя каждому слову упасть в тишину, как камню в воду. — Основные правила девушкам должны объяснять сразу. В первый же день. В первый же час. На повелителя и его семью нельзя смотреть без позволения. Нельзя выходить из строя и привлекать к себе лишнее внимание. Если бы это заметила не я, а сам повелитель… — я покачала головой, изображая сожаление, — было бы очень стыдно. И вам, и мне, и всему гарему. Нигяр-калфа побледнела ещё сильнее и склонилась ниже. — Простите меня, госпожа. Я ещё раз объясню девушкам все правила. Я лично прослежу, чтобы это больше не повторилось. Клянусь здоровьем повелителя. — Хорошо, Нигяр-калфа, — я кивнула, смягчая тон — я не хотела врагов, я хотела порядка. — Вы можете идти на занятия. Надеюсь, в следующий раз мне не придётся делать вам замечаний. Она поклонилась вторично и, сделав знак рабыням следовать за ней, быстро увлекла их прочь по коридору. Я не смотрела на рыжеволосую. Я не позволила себе даже мельком взглянуть в её сторону. Моё лицо оставалось спокойным, бесстрастным — как у статуи, высеченной из мрамора. Но внутри всё кипело. Она здесь. Она — здесь, в моём дворце, в коридорах, где ходит мой муж. Она смотрела на него. Она хотела, чтобы он заметил её. Она знает, что делает. Она опасна. Я взяла свою служанку за руку — просто чтобы почувствовать опору, чтобы не дрожать. — Теперь идём обратно в покои, — сказала я, и голос мой звучал ровно, хотя в груди бушевала буря. — Я думаю, шехзаде уже должен скоро проснуться. — Да, госпожа моя, — ответила девушка, ничего не понимая, но чувствуя, что что-то произошло. Мы пошли обратно по коридору — медленно, плавно, как будто ничто не нарушило моего спокойствия. Но в голове уже созревал план. Я не позволю тебе разрушить нашу семью, рыжая. Я не позволю тебе забрать его сердце. Я была в этом дворце раньше тебя, я родила ему наследника, я — его жена, его любовь, его Гюльфем Шах-султан. А ты — никто. И ты останешься никем, пока я жива. Я сжала кулаки под складками платья и продолжила идти — с высоко поднятой головой и ледяным спокойствием на лице. Битва начинается. И я не намерена её проиграть.