между светом и тобой

Обследования начались уже на следующее утро. Для Шиына эти дни быстро превратились в бесконечную смесь чужих голосов, яркого света, который он всё равно не видел, и постоянных прикосновений к лицу, от которых внутри каждый раз всё неприятно сжималось. Томография. Проверка реакции зрачков. Осмотр глазного дна. Бесконечные капли, от которых начинало жечь глаза и болеть голова. Иногда ему казалось, что врачи буквально разбирают его зрение по кускам, пытаясь понять, осталось ли там хоть что-то, что можно спасти. И всё это время рядом почти всегда был Сухо. Спокойный. Собранный. Невыносимо терпеливый. Во время процедур он говорил тихо и ровно, заранее предупреждая о каждом движении, будто прекрасно понимал, насколько страшно человеку, который внезапно перестал видеть окружающий мир. — Сейчас будет яркий свет. — Не двигайся. — Хорошо, ещё немного. И Шиын неожиданно начал цепляться за этот голос сильнее, чем хотел бы. Потому что рядом с ним паника становилась тише. Во время одного из обследований Шиин особенно резко дёрнулся, когда аппарат приблизился слишком близко к глазам. Сухо почти сразу коснулся его запястья. Не резко. Не удерживая силой. Просто положил ладонь поверх его руки, слегка сжимая пальцы. И этого почему-то оказалось достаточно, чтобы Шиин снова смог нормально дышать. Он ненавидел собственную беспомощность. Ненавидел тот факт, что теперь ему постоянно нужен кто-то рядом: чтобы провести по коридору; подать воду; предупредить о ступеньках; помочь не врезаться плечом в дверной косяк. Особенно унизительным было то, насколько быстро тело привыкало к чужой заботе. К рукам Сухо. Тот всегда касался осторожно, будто инстинктивно боялся причинить лишнюю боль. Поддерживал под локоть во время обследований, поправлял съезжающую повязку, иногда убирал волосы с его лба, когда они мешали процедурам. И Шиын каждый раз ощущал эти прикосновения слишком остро. Особенно потому, что никогда раньше о нём так не заботились. Люди обычно либо требовали от него силы, либо просто уходили, когда становилось сложно. А Сухо оставался рядом удивительно спокойно, будто для него всё это было естественно. Наверное, именно поэтому Шиин решил, что врач просто жалеет его. Жалеет слепого парня, к которому за всё это время так никто и не пришёл. Ни друзья. Ни родственники. Никто. Сухо тоже заметил это довольно быстро. Сначала машинально просматривал журнал посещений, ожидая, что рано или поздно кто-нибудь всё-таки появится. Потом начал обращать внимание сам — на пустой стул возле кровати, на вечера, которые Шиын проводил в одиночестве, на телефон, почти всегда лежащий без единого уведомления. Это казалось неправильным. Сухо видел слишком много пациентов, вокруг которых сутками толпились родственники, но рядом с Шиыном не было никого. Только тишина палаты. Капельницы. И он сам. Иногда поздними вечерами Сухо заходил проверить результаты очередного обследования и заставал Шиына сидящим у окна в полной темноте, неподвижным и непривычно тихим. Тот всегда делал вид, что всё нормально. Но Сухо всё чаще замечал мелочи, которые выдавали правду: как Шиын медленно проводит пальцами по краю тумбы, пытаясь незаметно сориентироваться; как напрягается, когда теряет понимание пространства; как иногда замирает посреди палаты, потому что не знает, где именно сейчас находится. И каждый раз после этого голос Сухо становился мягче. — Осторожнее. — Здесь ступенька. — Дай руку. Простые фразы. Но Шиын почему-то запоминал их слишком хорошо. Особенно то, как Сухо произносил их — спокойно, без раздражения и жалости, хотя сам Шиын был уверен, что именно жалость и заставляет врача быть настолько внимательным к нему. Он ведь выглядел жалко. Парень, который ещё месяц назад мог в одиночку ввязаться в драку против нескольких человек, теперь не мог даже самостоятельно дойти до процедурного кабинета. И всё же рядом с Сухо унижение ощущалось чуть слабее. Потому что тот никогда не акцентировал внимание на его слабости. Просто молча подставлял ладонь, когда Шиин терял равновесие. И почему-то каждый раз держал чуть дольше необходимого. Сначала перевязками занимались медсёстры. И это заканчивалось плохо почти каждый раз. Шиын напрягался от чужих прикосновений, инстинктивно отстранялся, отвечал резко, а однажды едва не сорвал повязку с головы, когда медбрат слишком резко коснулся заживающей раны возле виска. Он действительно напоминал дикого кота. Раненого. Уставшего. Но всё ещё готового в любой момент выпустить когти. Только рядом с Сухо это почему-то исчезало. Не полностью. Но достаточно, чтобы тело переставало быть напряжённым как струна. Наверное, именно поэтому спустя несколько дней Сухо спокойно сообщил персоналу, что перевязки Шиына дальше будет делать сам. Коллеги не удивились. Для них Ан Сухо вообще давно был человеком, который брал на себя слишком много.