Но никто не пришел.

День в Тейвате выдался серым и будничным, но для Феофана он был окрашен в тревожные, лихорадочные тона. Сегодня был особый день. День рождения Второго Предвестника. Имениннику исполнялось восемьдесят пять — цифра, выведенная глазурью на торте, который Феофан бережно нес в руках. Он спустился на «нулевой этаж». Воздух здесь был густым, спертным и пронизывающе холодным. Пахло не озоном и машинным маслом, как должно быть в передовой лаборатории, а чем-то резким, химическим — смесью хлорки, старого линолеума и дешевого антисептика. Но разум Феофана, защищенный плотной завесой иллюзий, услужливо подменил эти запахи ароматом реактивов. Слуги встречали его с поклоном и улыбкой. «Какой невоспитанный», — пронеслось в голове у Феофана, и его губы искривились в гладкой, хищной усмешке. — «Даже не вышел встречать. Набивает себе цену, старый лис». Он шел вглубь коридора, стуча каблуками по кафелю. Звук эхом отражался от пустых стен, но в его ушах это было уверенное цоканье по мрамору в лаборатории. Первым на пути попался «младший сегмент». Маленький мальчик сидел на полу, увлеченно собирая конструктор из крупных пластиковых блоков. Он бормотал что-то себе под нос, совершенно игнорируя входящего мужчину. «Занят механизмами», — отметил про себя Панталоне с легким раздражением. — «Вечно эти детишки играют в ученых, не понимая сути». Чуть дальше, в смежном помещении, юноша в мятой одежде нервно ходил туда-сюда, размахивая руками и громко, сбивчиво объясняя невидимому собеседнику суть какого-то эксперимента. Его лицо было искажено гримасой досады. Ему мешали. Наконец, он достиг двери в дальнюю часть «лаборатории». Сердце забилось чаще — не от страха, а от предвкушения триумфа. Он толкнул дверь. Комната была полумрачной. В центре, спиной к выходу, в глубоком кресле сидела фигура. Зандик. Великий Дотторе. Вокруг него, по мнению Феофана, парили голографические чертежи и схемы, но на деле стены были голыми, лишь исцарапанными ногтями. Фигура в кресле медленно, ритмично покачивалась из стороны в сторону. Это качание, этот маятник безумия, Панталоне интерпретировал как признак глубокой задумчивости, величественной ауры гения, погруженного в расчеты вселенской важности. Феофан приблизился. Торт в его руках казался невесомым и ледяным. Картонная коробка холодила пальцы, напоминая рукоять кинжала. — Друг мой сердечный... — нежно, почти шепотом произнес Панталоне. Голос его дрожал от сдерживаемого смеха. Идея была проста и изящна в своей жестокости: запустить этот сладкий символ уважения прямо в лицо высокомерному старику. Но Дотторе не обернулся. Он продолжал качаться, издавая тихие, гортанные звуки. Раздражение Феофана вспыхнуло яростью. Иллюзия треснула, пропустив сквозь себя чистую агрессию. Он резко шагнул вперед, схватил сидящего за плечо и грубо развернул к себе. В ту же секунду, замахиваясь «тортом», он почувствовал, как чья-то сильная рука перехватила его запястье. — Феофан! — голос прозвучал твердо, холодно и властно. Панталоне замер. Перед ним стоял Бай Чжу. Но это был не тот доктор из Ли Юэ, которого он знал. Это был врач в белом халате, с серьезным, уставшим лицом и глазами, полными профессиональной настороженности. Мир вокруг дрогнул и рассыпался, как карточный домик. Феофан моргнул. В правой руке, вместо праздничного торта с цифрой «85», он сжимал кухонный нож. Лезвие тускло блестело под лампами дневного света. Он перевел взгляд на «Дотторе». Перед ним сидел худой, седой старик в больничной пижаме. Пациент смотрел на нож широко раскрытыми, затуманенными глазами и продолжал тихо бормотать бессвязные слова, слегка покачиваясь. Феофан медленно обвел взглядом помещение. Где мрамор? Где сложные механизмы? Белые, мягкие стены, обитые поролоном. Решетки на окнах, за которыми виднелось серое небо. Железная кровать. Запах мочи и лекарств, больше не маскируемый фантазией. Уголок его губ дернулся в слабой, безумной усмешке. Разум, отказываясь принимать поражение, тут же соорудил новую защиту. — Спокойно, — произнес Феофан, его голос звучал странно спокойно, почти отстраненно. — Это всего лишь эксперимент. Проверка реакций. Сейчас... сейчас Дотторе подойдёт, и мы продолжим. Бай Чжу не выпустил его руку. Врач тяжело вздохнул, глядя на пациента с смесь жалости и усталости. Этот эпизод острой дереализации был ожидаем, но от этого не менее опасен. Бай Чжу специально оставил Феофана на несколько минут без присмотра в общей зоне, чтобы оценить степень его погружения в бред, но просчитался с импульсивностью больного. Дверь распахнулась, и в палату влетела медсестра, всплеснув руками: — Господи, ну что вы творите, доктор Бай! Нельзя же ему позволять так просто гулять с доступом к столовой! Вы видели, откуда он это взял? Вторая медсестра, появившаяся следом, скрестила руки на груди, её лицо выражало крайнее недовольство: — Я же говорила! Больше я не буду давать ему смену на кухне. Он жук, этот ваш Феофан. Попросился посуду помыть, сказал, что хочет «искупить вину трудом». А сам прихватил нож. Да еще и сигарету выпросил у повара за то, что «помог убрать крошки». Бай Чжу кивнул санитарам, которые уже подходили сзади, чтобы надежно зафиксировать пациента. — Уведите его в изолятор. И проверьте карманы, вдруг..он спрятал что-то еще. Феофан позволил увести себя, не сопротивляясь. В его глазах все еще плясали тени величественной лаборатории. Он посмотрел на Бай Чжу сверху вниз, сохраняя остатки своего высокомерия. — Вы ничего не понимаете в науке, доктор, — тихо произнес он, когда его вели по коридору. — День рождения еще не окончен. Дверь изолятора захлопнулась, отрезая его от мира, который он сам для себя придумал, чтобы не сойти с ума от реальности, где он был никем.