я сгорел и остался пепел

      Солнце играет в салки: покажется сквозь молодые, липкие ещё от смолы, листочки, подразнится и опять скроется за тучкой. Снова выскочит, перебежит дорогу, юркнет за угол столовой и уже оттуда, сверкая весенними пятками, убежит высоко-высоко.       Ромка болтается в гамаке, придуманном из старого пододеяльника, жмурится, мнёт губами соломинку и качает носком в тяжёлом ботинке в такт мелодии в наушнике.

Думал птицей лететь над водой.

В зов проститься, молиться о той,

Что сберегла крыла.

      Кто-то отнимает соломинку, тёплыми ладонями касается груди, ведёт к плечам. Гамак клонится, принимая ещё одного человека, по губам шепчет чужое дыхание. Глаза открывать совсем не хочется.

Криком помнить изгибы степей.

В лапах бойни пропеть о тебе,

Что сберегла крыла.

— … меня! — наушник безжалостно отнимают.       Он вздрагивает ресницами, открывает свои медовые в весеннем разлёте глаза. Музыка ещё теплится в другой половине тела. — А?       Катя хмурится, в нитку сжимает губы и резко поднимается, от чего Рому качает, почти закручивает. — Я говорю, ты меня избегаешь. Почему?       Ильин ногой тормозит болтание и совсем убирает наушники. — Да Кать!       Девушка складывает на груди руки и выглядит расстроенной. — Почему ты сбежал? — Я не сбегал.       Он сбегал. Каждую ночь дожидался, пока Катя уснёт покрепче, и уходил обратно к себе в общежитие. Мышкой взбирался по пожарной лестнице, через балкон залезал на этаж и уже там, стараясь не скрипеть старой дверью, пробирался в свою постель. Макс даже не вздрагивал от возни в метре от себя, и поэтому Рома знал, что Шустов не спал. — Вы скоро опять в леса уйдёте, а ты как будто специально отдаляешься.       Теперь они вдвоём сидят, как на качелях. Чем ближе были пожары будущие, тем сильнее разгорался в памяти пожар прошлый, самый первый. Ромка жмурится опять, зажимая крепко сжатыми веками горящие образы. — Ром, я не понимаю.       “Я тоже, — хочется ему сказать. — Я тоже не понимаю, Катюш”. Нежности в нём к этой девчонке столько, что не вычерпать. А сердце всё равно от другого ноет.       Как только Ромка научился не забираться к Максу под бок по ночам, Шустов как будто голый стал. Совсем. Тронешь — заискрит, вспыхнет, сгорит как спичка. Словно раньше держался, чтобы Рому беречь, а теперь и повода не осталось.       Рома замечает и мешки под глазами, и осанку усталую, слышит, что песни стали ещё тоскливее и надрывнее. Знает, что по ночам Максим не спит. Лежит, отвернувшись к стене, может быть, и глаза не закрывает даже. Нет, с парнями он вроде обычный, работает так же, с детворой возится, помогает первый, но Рома-то его знает и ночью тоже, и от этой версии самого такая тоска за горло сжимает, что не выкричать. Догадывается Рома, что это из-за той, про кого Макс поёт всегда, но что ж там за любовь такая грызучая, разве может кто-то Максу отказать, разве можно отказаться от такого? Макс этой любовью дышит весь, всем раздаёт, с каждым поделится, и Роме страшно немного, когда он представляет, как этот поток выливается на кого-то одного. Сметёт, смоет.       Оксанка как-то обронила, что Шустов приютский. Может, поэтому в нём всего столько. Макс о себе ничего не рассказывает, но Роме и не нужно: он видит по делам, по словам товарищей понимает, какая это глыба. А ещё Ромка видит, что сам по себе Шустов — ведомый. Звезду путеводную ищет, вот и мается.       Муха жужжит где-то над ухом, Ильин отмахивается, прогоняет назойливую. Катя уже сменила форменную рубашку на беленькую с коротеньким рукавом. Ручки тонкие совсем, незагорелые. Он гладит девушку по руке, приваливается к её плечу, носом трётся. — Не могу так больше, — Катя дёргает плечом. — Катюш, — цепляется за её пальчики, — ты чего, Кать… — Ром, разберись. Не могу слушать твои крики по ночам, как ты его зовёшь и плачешь. Не могу.       Она вскакивает и убегает, и Роме надо бы пойти за ней, но он устало вздыхает, снова заваливается в гамак и включает музыку.       Что-то, похожее на подозрение, закрадывается робко и осторожно, но влезает целиком и полностью, размещается уютной мохнатой тушей и занимает всего Рому. Шустов с телефоном в руке появляется постоянно, записывает всё, что с ними случается, важное и неважное, но ни с кем не делится. Шустов садится только с его стороны стола. Шустов, когда поёт, смотрит Роме в душу, брови ломает, как будто и сам не рад, что смотрит. “Максим Шустов печатает…” регулярно, а сообщения только по делу.       Ромку кипятит такой Максим. Ромке от такого Максима ломко, как траве высокой и сухой. Макс на него смотрит почти всегда. Взглядом будто обнимет, и потом взглядом же извиняется. Рома хочет спросить, что происходит. Макс улетает с чужой бригадой.       Сон эти дни тревожный и вязкий, с Катей остаться страшно, в комнате без Максима пусто. Роме неловко, когда он заглядывается на чужой, заваленный бумагами и фантиками от конфет стол. Почти стыдно, когда он подходит ближе. У Максима вместо закладки их фотка, только самого Шустова там почти не видно, зато Рома смеётся так, что можно гланды разглядеть.       Катю он ещё не спросил, но Максима свидетелем зачем-то зовёт. Максу, по глазам видно, плохо, а он лыбится как дурак и головой качает. А потом вот это вот в темноте. Звонкое. — Слууушай…       Шустов снова стучит своим мячиком по стене. Рома будто впервые замечает, что в такую жару Макс в одних трусах на кровати валяется. Ромка вдруг понимает, что у Макса есть тело, большое и сильное, а не только лицо и руки. — М? — Я, кажется, тоже понял.       Макс ловит мяч и поворачивает голову. Волосы у него совсем отросли, он их теперь резинкой стягивает. — Что ты понял?       Он не меняется ни в лице, ни в повадках ни после того странного разговора, ни после побега, ни даже теперь, когда Рома со своей кровати перебирается на его и знакомо-забыто прижимается к тёплой груди лопатками. Ладонь Максима привычно опускается на плечо, сам он вжимается в стену, уступая побольше места. Рома спиной слышит, как стучит его сердце. Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук. Надо сказать что-то правильное, короткое. — Почему у нас с Катей не получается. Чужое сердце почти не чувствуется — так быстро колотится. Ромино же, наоборот, — наконец спокойно.