Мимолётности

В моменте, когда в Фёдора входят внизу, то и в Дазая что-то вставляется. Но не в том же месте, а гораздо выше, на уровне груди. Близ середины, в самое сердце, чтобы пронзить не столько чувствами и пылающей страстью от соития, сколько с непреодолимым намерением убить. Кол. Пока в его нижнюю часть толкаются глубже, сам Достоевский также проталкивает кол дальше, желая достигнуть сердца и видит кровь. Кровь демона. Насколько же развратны этот вид и действие – в голове не укладывается, более того, она кружится, заставляя глаза закатываться, но рукам так тщетно нужно за что-то хвататься. И это, естественно, кол. Кол движется: вставляется глубже, иногда напротив, напирает куда-то вниз или назад, потому как его тянут и всё это происходит вкупе с толчками демона внутри, проезжаясь по чувствительным нервам. Дазаю не составляет труда позволить забыться Фёдору и потерять себя в этом ощущении, но он улыбается. Нет, даже не так, он ухмыляется, когда Достоевский пронзает его сердце. Ухмыляется так, словно это ничего не значит, хотя из его груди ручьями струится кровь. Горячая, липкая, тёмная кровь демона. — Ты неправильно держишь, — подсказывает услужливо Дазай и свободной когтистой рукой хватается за бледное запястье. — Смотри, как нужно. И с такой лёгкостью, словно Фёдор не хватался крепко за кол, отпирает его пальцы и перекладывает их на свой манер. — Смотри, тебе следует взять здесь одной рукой вот так, а второй помочь вот здесь... И объясняет, как убить себя. Так, словно это ничего не значит. Темп замедляется, это невыносимо, но после объяснений Осаму снова продолжает, чтобы с интересом наблюдать, как Достоевский делает ещё одну попытку. Попытку убить Дазая, пока он трахает Фёдора перед алтарём прямо в церкви.