Двое в лодке, не считая праведника

      Утро нового дня выдалось ясным, на удивление прохладным, что было несколько необычно для этого времени года, но зато оно идеально подходило для охоты. Солнце ещё только поднималось над лесом вдалеке, окрашивая верхушки деревьев в розовато-золотистый цвет, когда отряды охотников начали собираться у северных ворот Хастинапура, готовясь к отъезду.       Дурьодхана восседал на своём любимом вороном коне и тихо переговаривался с Карной, обсуждая какие-то срочные государственные дела, и его мысли были полностью заняты этим, хотя обычно наследный принц охоту очень уважал. С другой стороны от него ждали сигнала к отправке Духшасана, Викарна и ещё несколько Кауравов помладше, которые скорее просто были рады возможности куда-то выбраться со старшим братом, чем действительно ждали именно охоты. Духшасана рассказывал Викарне какую-то откровенную ерунду и явно чем-то хвастался, судя по тому, с каким воодушевлением он взмахивал руками и что-то описывал. Викарна, один из самых сдержанных и тихих братьев, конечно, слушал его, но с таким лицом, что явно обдумывал, был ли какой-то законный способ накостылять ему или хотя бы достаточно доходчиво сказать, что ему было вообще неинтересно, и от болтовни Духшасаны вяли уши. К счастью, Викарна знал его с пелёнок и уже привык абстрагироваться от реальности, когда Духшасана открывал рот.       Пандавы подъехали все вместе. Из них охоту особенно ценили Бхима, Арджуна и Накула, потому что Юдхиштхира предпочитал свитки и законы, а Сахадева — астрологические карты и предсказания, но тут отказываться было бы неприлично, поэтому ехать пришлось всем. Царь Индрапрастхи сидел на золотистом коне, в простом, но явно дорогом охотничьем дхоти. Арджуна сосредоточенно рассматривал всех присутствующих и уже поглядывал на лес с интересом и предвкушением. Бхима был на огромном жеребце, который являлся одним из немногих, способных долгое время выдерживать немалый вес второго принца. Накула и Сахадева, как всегда, были неразлучны, сверкали своими белоснежными улыбками, и старший близнец уже нетерпеливо ёрзал в седле, пока его брат тихо и рассудительно говорил что-то про то, что звёзды обещали нечто увлекательное на этой охоте.       В свите многочисленных приближённых скромно держались Улука и Врика, которые, как и их отец, терпеть не могли охоту, но тут не могли упустить такой шанс и опять потратили кучу времени, чтобы всё спланировать. Им нельзя было ошибиться ещё и сегодня. Улука то и дело нервно трогал пояс своего дхоти, будто боялся, что тот спадёт, а Врика косился на брата с какой-то обречённой решимостью.       Новый план был предельно прост и несколько отличался от того, что они обсуждали накануне до прихода отца. Они очень долго спорили вчера ночью и пришли к выводу, что нечто сложное у них банально не получалось, поэтому тут требовался другой подход, без длинных и чрезмерно продуманных махинаций, которые всё равно вряд ли сработают. Во время охоты они должны были незаметно выпустить из специальной клетки заранее пойманного для них дикого кабана. Зверюга, по словам слуги, была огромной и безумно злой. По плану братьев, кабан должен был вылететь прямо на Пандавов, которые, разумеется, тут же начнут паниковать, разбегаться в стороны и суетиться, выставляя себя в смешном свете. В конце концов, они ведь были просто изнеженными дворцом царём и четырьмя принцами. Куда им было тягаться с секачом? Улука и Врика, в свою очередь, будут находиться неподалёку и «спасут» Пандавов, застрелив кабана из луков. Врика попытался объяснить брату, что в этом случае сыновья Панду, конечно, может, и будут несколько опозорены, раз не смогли справиться с какой-то лесной свиньёй, но ведь весь Хастинапур начнёт снова называть и их, сыновей Шакуни, настоящими героями, что снова привлечёт к их персонам внимание. Улука внимательно выслушал его, покивал и, почти не думая, заявил, что хуже уже всё равно не будет, и можно было даже пройти через это, лишь бы все увидели, что Пандавы полностью уступали в охотничьих навыках родне из Хастинапура.       Правда, в этом, казалось бы, простом плане был один немаловажный нюанс: кабан был вполне себе настоящим, злым, и контролировать его было сложно, но Улука и Врика были в таком отчаянии, что готовы были рискнуть, если имелся хотя бы малейший шанс на успех, который был им очень нужен.       Протяжный, низкий звук рога разрезал утреннюю тишину, давая сигнал о начале охоты. Вторя ему, со всех сторон начали отзываться десятки других рогов и раковин, послышался лай собак, топот копыт и крики загонщиков. Дурьодхана всегда любил проводить охоту с помпой, и этот раз не был исключением: здесь как будто присутствовала добрая половина Хастинапура. С какой-то стороны, это даже было на руку Улуке и Врике, ведь в толпе будет сложнее запомнить лица, если что. Лес, ещё недавно мирно дремавший в утренней дымке, мгновенно наполнился жизнью, суетой и азартом. Таких крупных охот здесь давненько не было.       Сыновья Шакуни старались по возможности держаться в хвосте процессии, не бросаясь в глаза Дурьодхане и Пандавам. Карна какое-то время задумчиво поглядывал на них, но потом отвлёкся на какой-то спор с Викарной и забыл о них. Братья облегчённо выдохнули — внимание царя Анги было им ни к чему, — после чего незаметно осадили коней. Их не интересовали ни оленьи тропы, ни тигриные лёжки, к которым устремились основные силы охотников, и они начали пристально всматриваться в просветы между деревьями, сверяясь с известными им одним приметами: замшелый камень, засохший ствол, похожий сбоку на ракшаса… Наконец, нужное место показалось впереди, окружённое густым кустарником на краю небольшой поляны, залитой быстро восходящим всё выше солнцем.       После провалов последних дней сердце Улуки нервно колотилось где-то у горла, и ему в какой-то момент даже стало трудно дышать. Кажется, интриги не шли на пользу здоровью. То-то отец всё время глотал какие-то свои настойки. Он натянул поводья, чтоб его гнедой остановился, и перешёл на шёпот, опасаясь даже случайных свидетелей, хотя пока что никого постороннего поблизости не было слышно.       — Никто не видит? — нервно спросил он. — Мне показалось, что за тем деревом кто-то мелькнул.       — Вроде нет, — не без сомнения ответил Врика, чьё лицо снова было бледнее обычного, и сглотнул, тоже придержав свою лошадь. — Пока никого, но давай быстрее, ради всего святого. Если нас застукают здесь раньше времени, даже отец не придумает, как это объяснить. Хотя он и пытаться не станет, сделав вид, будто в принципе с нами не знаком.       Они спешились, едва не путаясь в собственных ногах, а их глаза в страхе обшаривали каждый ствол и лист, который, как им казалось, шевелился слишком подозрительно. Разумеется, они больше сами себя накрутили, но от представляемых вариантов развития событий обоим становилось тошно. Ноги братьев, внезапно ставшие какими-то ватными, кое-как донесли их до густого кустарника, где под грудой срезанных веток и прелой листвы скрывалась грубая деревянная клетка. Изнутри донёсся низкий утробный звук, полный чистой, незамутнённой злобы на весь мир и непосредственно тех, кто посмел приблизиться не в самый светлый час.       Хрюшка, как таких тварей любил обзывать Бхима, почуяла людей. Впрочем, определение «хрюшка» было слишком мягким для того монстра, что находился в клетке. Это был огромный секач с щетинистой смоляно-чёрной шкурой. Его маленькие, налитые кровью глазки злобно сверкнули, когда он врезался боком в прутья клетки, пытаясь вырваться, а из пасти с устрашающими клыками вырвалось яростное ворчание. Это был не просто зверь, а сгусток настоящей первобытной ярости, запертый в деревянную ловушку. Кто бы ни смог поймать его, усадив сюда, — он явно потратил на это дело не один час и вряд ли обошёлся без новых боевых шрамов.       Врика сглотнул громче и попятился прочь от клетки, помотав головой. Насолить Пандавам очень хотелось, но инстинкт самосохранения внутри вопил так, что у него даже закружилась голова.       — Слушай, а он… Не слишком большой? — прошептал Врика, не в силах оторвать глаз от клыков, каждый из которых, кажется, был длиной с его предплечье. — Нам же нужно было просто «нечто крупное», а не демон из преисподней! Ты где его вообще достал?! И кто согласился поймать это для тебя?! Этот человек вообще жив, или нам придётся ещё и с трупом разбираться?!       Руки Улуки дрожали, хотя он очень старался контролировать себя, чтобы не показать собственный страх перед младшим братом. Честно говоря, он и сам не знал, что случилось с тем охотником, потому что новости о пойманном кабане ещё до рассвета ему принёс слуга, но никаких слов об исполнителе сказано не было, а спросить Улука как-то не додумался, только выслушав местонахождение твари. Видя этого монстра сейчас, он и сам начал думать, что данная охота была последней в жизни охотника, а его ошмётки, вполне возможно, находились внутри кабана. Такому чудовищу было раз плюнуть, чтобы откусить руку или полностью сожрать даже человека. Проверять на себе не хотелось, но времени на другой план уже не было, поэтому Улука ухватился за тяжёлый железный засов, отбрасывая сомнения.       — Чем больше, тем страшнее для Пандавов! — огрызнулся он, дёргая неподатливый металл. — Не трусь, а просто представь лицо Юдхиштхиры, когда это чудовище вылетит прямо на него из кустов! Вся их хвалёная доблесть мигом улетучится. Лучше помоги, пока нас не хватились. Я не хочу объяснять Дурьодхане, чем мы занимались, пока все охотились.       Засов с неприятным скрежетом наконец поддался, и дверца с треском распахнулась от мощного удара изнутри. Кабан, получив свободу, стремительно вылетел наружу, издавая злобные фыркающие звуки и отряхиваясь. Его копыта взрыли влажный дёрн, и он издал дикое, торжествующее хрюканье. В тот же миг его глаза зафиксировали две фигуры, застывшие всего в нескольких шагах от него. Он не знал никаких Пандавов, — а если бы и знал, то прямо сейчас их всё равно здесь не было, — и в данный момент не видел никаких других целей. В крошечном мозгу зверя, затуманенном гневом, существовали только эти прямоходящие существа.       — Слушай… А… Нам не следовало сначала позвать Пандавов куда-то сюда? — тихо спросил Врика, боясь пошевелиться.       — Кажется… Я не учёл этот нюанс, — прошептал Улука, начиная осознавать ключевую ошибку всей этой идеи.       Стратегия, если она вообще была, и тонкий расчёт, если он должен был просматриваться, разбились о первобытный инстинкт. Кабан с рёвом, от которого кровь стыла в жилах, рванул прямо на них.       — А-а-а-а! Не нас! — закричал Улука, и его крик сорвался на пронзительный визг, а рукой он махнул в ту сторону, где по их плану, скорее всего, охотились Пандавы. — Туда! Иди туда, глупая тварь! Там твоя цель! Не мы!       Секач, само собой, не был обучен командам и видел лишь две живые, тёплые и раздражающе кричащие цели прямо перед собой. Он понёсся на них, грозно рыча и взрывая копытами землю так, что комья грязи летели во все стороны. Братьям оставалось только сорваться с места, забыв про лошадей, луки и спасаться бегством, петляя между деревьев и стараясь не напороться на клыки кабана.       Всё воспитание, статус и даже планы мести исчезли, сменившись острой и необходимой потребностью хотя бы просто выжить и не остаться калеками. Они бежали так, как не бегали никогда в жизни. Ветки нещадно хлестали по лицам, оставляя кровавые полосы, коварные корни цеплялись за ноги, грозя переломать лодыжки при каждом резком повороте, а сзади раздавалось грозное хрюканье и тяжёлый топот, который, казалось, не отставал ни на шаг. К их беде, они оба никогда не славились выдающимися физическими достоинствами и уже через триста метров начали заметно выдыхаться, что в их случае могло равняться смерти. Лёгкие обоих горели огнём, особенно у Врики, потому что Улука-то хотя бы иногда тренировался с мечом, а не только лежал среди подушек с кубком вина. Смесь животного страха и чистой, концентрированной злости на брата переполняла его.       — Я тебя убью! — прохрипел Врика на бегу, уворачиваясь от очередной низкой ветки, которая чуть не хлестнула его по лбу. — Если мы выживем — я тебя собственноручно убью! Задушу! Прикопаю под ближайшим деревом!       Улука, чей нарядный дхоти для охоты уже превратился в позорные лохмотья, и сам был близок к истерике. Пот заливал ему глаза, смешиваясь с кровью из расцарапанной щеки.       — Почему он бежит за нами?! — взвыл старший брат, перепрыгивая через гнилой ствол. — Он должен был охотиться за Пандавами! Это был идеальный план! Ладно, почти идеальный!       Врика, чьи силы были на исходе, запнулся о предательски выступающий из-под земли корень, и мир перед его глазами перевернулся. Он тяжело рухнул на землю, перекатился, обдирая спину о сучья, и в тот же миг над ним нависла оскаленная морда, а зловонное дыхание из пасти обдало его жаром. Кабан уже рыл копытом землю, готовясь к последнему броску, который должен был стать смертельным. Врика зажмурился. В этот миг он ясно, как никогда, осознал, что это был глупый, бесславный и абсолютно закономерный конец. Он не слышал истеричных и отчаянных криков брата, не слышал пения птиц, и только грохот собственной крови и торжествующее ворчание зверя отдавались в ушах.       Над головой прозвучал резкий и смертоносный свист, за которым последовал глухой удар, от которого дрогнула земля. После этого наступила внезапная и оглушительная тишина. Врика медленно открыл глаза. Он не мог поверить, что всё ещё был жив. В двух шагах от него, на боку, лежал тот самый кабан, который теперь был просто огромной и уже безжизненной тушей. Из его левого глаза торчало оперение длинной стрелы. В нескольких шагах от Врики, поставив одну ногу на ствол упавшего дерева, стоял Арджуна. В его руках была не Гандива, а обычный охотничий лук, но даже с ним он выглядел как настоящее божество в лучах солнца, пробивающихся сквозь листву. Судя по немного растрёпанным волосам, которые обычно были уложены с завидной тщательностью, он бежал через лес, слыша вопли сыновей Шакуни, но при этом сын Индры, казалось, даже не запыхался. Неудивительно: в отличие от них, Арджуна тренировался ежедневно и поддерживал идеальную физическую форму. Он опустил лук, с интересом разглядывая поверженного зверя, и с лёгким налётом профессионального самодовольства, так свойственного именно ему, произнёс:       — Целился в глаз. И попал в глаз. Хороший выстрел, даже сам себе удивлён. Обычно кабаны меньше, а тут — настоящий исполин, — Арджуна удовлетворённо кивнул самому себе. — Впрочем, почему это удивлён? Это даже близко не предел моих возможностей.       Из-за деревьев с шумом вылетели другие участники охоты, включая Пандавов. Юдхиштхира, чьё лицо было белее мрамора, первым спешился, забыв о своём царском достоинстве, и бросился к всё ещё лежащему на земле Врике. Видимо, крики братьев и правда разносились на весь лес и поэтому привлекли столько внимания. И это было к счастью, потому что в противном случае Врика уже был бы мёртв, и кабан одним ударом размозжил бы ему череп своими клыками.       — Ты цел? Не ранен? Он успел тебя задеть? — голос Дхармараджи, всегда спокойный, непривычно дрожал от искренней, глубокой тревоги, а его руки быстро ощупали плечи и рёбра Врики. — Какое счастье, что Арджуна оказался рядом и был ближе всех! Мы услышали ваши крики и сразу поскакали сюда. Даже не думал, что здесь будет такая опасность.       За старшим братом подоспел и Бхима на исполинском жеребце. В своей огромной лапище он, словно котёнка, тащил за шкирку трясущегося Улуку, которого без труда поймал по пути. Тот, думая, что его брат уже фактически убит, а его ждёт аналогичная судьба, бросился бежать сразу же, как увидел, что кабан собирался нанести последний удар. Ну и видеть, как кровь Врики брызнет во все стороны, он абсолютно не хотел, зная, что не вынес бы такого зрелища. Тем более, провалившийся план был полностью его задумкой.       — А этот бежал так, что я думал, он рекорд поставит, — прогудел Бхима, без особой нежности ставя Улуку на землю. Ноги у старшего сына Шакуни тут же подкосились, и он мешком осел в траву. — Чего это вы на кабана полезли? Хотели без нас поохотиться? Для этого нужно оружие, а не только громкие крики, а вы, как я вижу, с голыми руками решили попробовать справиться.       Улука до сих пор весь трясся после пережитого ужаса, и его зубы выбивали дробь, из-за чего он не смог сказать ничего членораздельного, а его разум едва был способен осознать, что он был жив. Как и Врика, который смотрел на него такими же круглыми глазами, по размеру не уступавшими его собственным.       — Мы… мы… он выскочил… мы не… это случайно… — безуспешно попытался объяснить Улука.       Юдхиштхира, всё ещё стоявший на коленях рядом с Врикой, вдруг замер. Он перестал хлопотать вокруг него и посмотрел на убитого кабана, после чего перевёл взгляд на дрожащих, перепуганных и жалких сыновей Шакуни, чьи богатые дхоти были практически разорваны в клочья. Затем взгляд махараджи упал на Арджуну, который с царственной небрежностью воина рассматривал тетиву простого лука, из которого, по его мнению, совершил невероятный выстрел, хотя всем и так было ясно, что Арджуна, скорее всего, вообще не старался. Во-первых, ему было плюс-минус всё равно, убьёт кабан Врику или нет, во-вторых, Партха в превосходстве стрелял из Гандивы многочисленными видами стрел и в таких комбинациях, что сами боги завидовали, поэтому с обычным луком он тем более обращался играючи. Однако сам факт того, что он подстрелил такого гиганта, явно делал его знаменитой гордости приятно. Юдхиштхира видел его, и в его глазах зажёгся тот самый свет, который Улука и Врика уже научились бояться больше, чем кабаньих клыков, потому что это был свет просветления и бесконечной благодарности за то, за что так-то благодарить не то чтобы следовало.       Юдхиштхира встал, и его лицо просияло. Он взглянул на сыновей Шакуни с таким благоговением, какое обычно приберегали для святых. Наверное, так же он глядел на статуи в храмах.       — Я всё понял! — провозгласил он торжественно.       Врика, который всё ещё сидел на земле и не был уверен, что сможет сейчас встать, не упав, почувствовал, как у него внутри всё оборвалось. Сценарий повторялся, и это был худший кошмар. Особенно, сейчас, когда ему и без того было плохо и хотелось просто лечь в горячую воду, осознав, что сегодня никто не умер и не умрёт.       — Что? — прошептал Врика, хотя в глубине души уже знал ответ. — Ч-что вы поняли?       — Вы хотели, чтобы мы проявили себя! — Юдхиштхира всплеснул руками, как актёр, дошедший до кульминации пьесы, а его голос зазвенел от восхищения, подобно колокольчикам. — Вы, зная нашу любовь к честной славе, намеренно выманили этого зверя! Вы нашли его логово и привели сюда, на верную смерть, чтобы дать нашему талантливому Арджуне шанс блеснуть мастерством перед всем Хастинапуром! Вы рисковали собой и собственными жизнями, практически принесли себя в жертву, как агнцы, чтобы мы, ваши гости, могли уехать домой с охотничьими трофеями и гордостью!       — Нет… нет, мы не… вы ошибаетесь, это вовсе не… — Улука пытался протестовать, но это больше напоминало жалкий писк.       — О, не смейте скромничать, прошу вас! — Юдхиштхира сложил руки и поклонился им. Без подобострастия, но куда ниже, чем они того заслуживали по статусу. — Я вижу вас насквозь! Вас и вашу благородную душу, Улука и Врика. Я вижу её так же ясно, как солнце в небе. Какое самопожертвование! Какая преданность гостям! Это поступок, достойный великих царей былых эпох! Сам Бхарата восхвалял бы ваш поступок, если бы был ему свидетелем. Ваш подвиг достоин деяний самого Рамы, славного губителя жестокого Раваны. Даже могучий Рама Джамадагнья, увидев вашу смелость, сменил бы гнев на милость в отношении кшатриев!       Подоспевшие охотники, услышав столь авторитетное объяснение и сравнение от самого царя Индрапрастхи, восхищённо зашумели.       — Надо же! Своими жизнями рискнули, чтобы гостям славу добыть! А на первый взгляд такие тихие, скромные!       — Истинные Кауравы, хоть и не по крови, но по духу! Вот это благородство! Сразу видно школу нашего махараджи Дхритараштры и ювараджи Дурьодханы!       — Вернусь домой и жене передам, пусть всем расскажет! Вот будет история, внукам буду пересказывать! Герои, истинные герои!       Улука и Врика, которые немного пришли в себя, сейчас стояли, вжав головы в плечи, словно пытаясь исчезнуть и желательно раствориться в воздухе. Они чувствовали, как земля уходила у них из-под ног. Реальность сворачивалась в какую-то безумную спираль, где они, жалкие заговорщики, снова и снова против своей воли превращались в святых в глазах всего Хастинапура, который теперь точно будет передавать эту историю из уст в уста, из поколения в поколение.       Духшасана, наблюдавший за этой сценой с противоположного края поляны, вдруг хмыкнул и с язвительной усмешкой толкнул локтем мрачного Дурьодхану, который, как и Карна, не разделял всеобщего восторга как минимум потому, что если бы один из принцев Гандхары или, что ещё хуже, оба погибли бы сегодня, то ему самому настучали бы по голове.       — Смотри, а дядюшкины сынки-то, оказывается, герои, — прошептал Духшасана с плохо скрываемым ехидством. — Кто бы мог подумать. Может, они и против нас с тобой что-то замышляют? Вон как ловко переобулись. Я всегда думал, что они на нашей стороне, а они уже который день Пандавам угодить пытаются.       Дурьодхана, прищурившись, смотрел на эту картину. Он видел бледные, всё ещё слегка перекошенные от страха лица кузенов, видел сияющего Юдхиштхиру, видел Арджуну с луком и мёртвого кабана. В его глазах мелькнула тень зарождающегося подозрения, смешанная с невольным уважением к столь виртуозной игре. Дурьодхана никогда не был дураком, поэтому и сейчас, бросив взгляд на Карну, начал догадываться, что и этот кабан не был простой случайностью. Он криво усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз.       — Герои, — медленно проговорил Дурьодхана, словно пробуя эти слова на вкус. — Да. Именно. Нужно будет последить за этими героями. Кажется, они совсем заигрались.       Пока все восхваляли сыновей Шакуни, Накула подъехал на своём коне к Сахадеве так близко, что их стремена соприкоснулись. Близнецы обменялись взглядами, полными едва сдерживаемого веселья. Старший наклонился к уху брата, едва слышно прошептав:       — Ты видел? Это же надо так опростоволоситься. Они сами от своего же кабана бежали быстрее, чем ветер. Я думал, у Врики глаза выскочат, когда он упал.       — Видел, — сдержанно хмыкнул Сахадева, не поворачивая головы. — Арджуна успел сказать мне, что стрела была не нужна — они бы и так загнулись от разрыва сердца до того, как кабан ударил бы кого-то из них. И это те, что хотят нам навредить. И те, кто потенциально мог бы пойти воевать с нами со стороны союзников Хастинапура, если бы мы всё-таки не пришли к миру. Что ж, если нам надо сражаться вот с этим, то я даже не против. Они сбегут сразу же, как увидят, что я меч вытащил. И руки пачкать не придётся.       — Зато теперь они герои, — фыркнул Накула, поправляя свои чёрные пряди. — Святые мученики Хастинапура. Завтра об этом будут петь баядерки во всех храмах.       — Юдхиштхира только что буквально возвёл их в ранг святых, — кивнул Сахадева. — Прямо здесь, не сходя с места. Не знаю, что за план был у них на самом деле, но наш брат переиграл их вчистую.       — Я люблю нашего брата, — улыбнулся старший близнец, нежно взглянув на Юдхиштхиру.       — Я тоже, — улыбка Сахадевы была не такой широкой, но не менее искренней. — Всем сердцем.       Близнецы синхронно, словно в зеркале, закусили губы и сделали непроницаемые лица, чтобы не расхохотаться на глазах у всей знати.       Юдхиштхира, тем временем, повернулся к Арджуне, и его лицо осветилось новой, ещё более ослепительной идеей.       — Арджуна, брат мой! Я подумал, что эту прекрасную шкуру, мы должны подарить Улуке и Врике, — объявил он. — Пусть она хранится в их доме как вечная память об их благородном подвиге и о нашем нерушимом союзе. Я лично прослежу за этим.       — Конечно, джьештха, — Арджуна, чьё лицо оставалось совершенно невозмутимым, хотя в уголках глаз уже плясали лукавые искорки, слегка поклонился. — Это мудрое решение. Я сам прослежу, чтобы шкурой занялись лучшие мастера, и прикажу сделать из неё нечто воистину великолепное. Ковёр, например. Или парадную попону для их любимого коня.       Улука и Врика смотрели на шкуру кабана, которая только что едва не стала причиной их мучительной и позорной гибели, и в их душах разливалась холодная пустота. Они уже слишком ясно понимали, что она будет висеть у них в доме до конца жизни в качестве напоминания об их беспросветной глупости, как символ нелепости их бытия или хотя бы как проклятие, дарующее им вечный ореол святости, к которому они никогда не стремились.       — Гималаи на десять лет, — пересохшими губами прошептал Улука в ухо брату, когда шум вокруг них немного стих и все отвернулись к разделке туши. — Бесконечные медитации, посты и вечное молчание. Вот, что теперь нас ждёт.       — Отец убьёт нас раньше, чем мы доедем до Гималаев, — ответил Врика мёртвым шёпотом, не сводя глаз с их будущего ковра. — Он убьёт нас, воскресит и снова убьёт. За то, что мы опозорили его перед Юдхиштхирой этим… «геройством».       В этот самый момент среди деревьев на краю поляны мелькнула высокая, сухопарая фигура. Шакуни стоял, прислонившись к толстому стволу баньяна, и смотрел на своих сыновей. На его губах не было ни торжества, ни даже саркастической улыбки. Он просто смотрел своим долгим и тяжёлым взглядом, в котором читался без малого вселенский укор, и было написано всё: «Вы хоть понимаете, что теперь о вас пойдёт молва по всему Хастинапуру? Что вы — образец добродетели и гостеприимства? Что я, Шакуни, мастер интриг и виртуозный игрок в кости, породил двух агнцев божьих?» Улука и Врика, увидев отца, дружно закрыли глаза, отгораживаясь от этого мира.       Где-то в бездонной лазури неба пропела невидимая птица. Солнце продолжало золотить верхушки деревьев, и ветер шелестел листвой так же безмятежно, как и час назад. Охота продолжалась, и все с восторгом обсуждали утреннее происшествие и новоявленных героев, которые настолько хотели угодить гостям из Индрапрастхи, что были готовы рискнуть собой. Завтра об этом определённо будут говорить не только в Хастинапуре, но и, может быть, ещё в десятке других царств.

***

      Вечер после запомнившейся всем надолго охоты выдался тихим и тёплым. Дневная жара ушла, уступив место приятной прохладе, и Хастинапур постепенно погружался в мягкие сумерки. Утомлённые охотники уже разошлись по покоям, а слуги убирали пиршественные залы, и только где-то вдалеке слышался приглушённый смех стражи, обсуждавшей события минувшего дня: новости о том, что устроили Улука и Врика, до этого всегда бывшие незаметными для всех, уже разнеслись по всему дворцу со скоростью звука, что было вполне ожидаемо. В ближайшие дни об этом будут судачить от Матхуры до Дварки и от Дварки до Магадхи.       В покоях сыновей Шакуни не горело ни одной масляной лампы, и только круглая луна заглядывала в высокое окно, заливая комнату своим холодным серебристым светом. Улука и Врика сидели прямо на полу, прислонившись спинами к массивному ложу из тёмного дерева, принадлежавшему одному из них. Их дорогие, но изорванные и испачканные охотничьи одежды были небрежно брошены в углу и теперь годились разве что для того, чтобы полы ими вытирать. Впрочем, если бы они были и в лучшем состоянии, то они бы всё равно не смогли их больше никогда надеть как минимум из-за крайне неприятных воспоминаний.       Братья молчали с того самого момента, как вернулись к себе и заперлись на все замки. В первые часы они в ужасе ждали прихода Шакуни, которого и засовы не то чтобы остановили бы, но он так и не пришёл. Время пролетело незаметно, но царь Гандхары и разгневанный отец так и не решился почтить своим присутствием, наверное, понимая, что если бы увидел их, то воспользовался бы слишком удобным отсутствием свидетелей.       Несмотря на временно минувшую казнь, молчание в комнате было всё таким же тяжёлым, как и в самом начале. Оно давило на плечи, сковывало грудь и делало каждый вдох мучительно громким в оглушительной тишине. Улука подумывал над тем, чтобы извиниться, но всё-таки понимал, что извинения брату были не нужны и лучше вообще не поднимать эту тему. Он найдёт способ извиниться потом, не говоря об этом прямо, но Врика и так всё поймёт. В конце концов, несмотря на живых отца и мать, они были друг другу ближе всех.       Когда в комнате стало совсем темно — луна временно скрылась за какой-то тучей, — Улука всё же решил нарушить затянувшееся молчание.       — Отец не проронил ни слова, Врика, — его голос голос прозвучал глухо и надтреснуто, словно он не говорил целую вечность. — Он просто посмотрел на нас и ушёл. Он смотрел так… так, словно мы не его сыновья, а чужие люди, которых он случайно встретил на базаре.       Врика сидел, запрокинув голову к потолку и глядя в темноту. Его симпатичное лицо в лунном свете было таким же неподвижным и холодным. Должно быть, он до сих пор не мог поверить, что выжил, находясь в одном шаге от смерти, которая уже смотрела ему в глаза. И он был бы мёртв, если бы не стрела и знаменитая меткость Арджуны. Как бы там ни было, а Пандава спас ему жизнь, даже если сделал это просто из принципа.       — Ты же знаешь, что это хуже, чем если бы он кричал, — в конце концов всё-таки отозвался Врика, тщательно подбирая слова. — Крики, проклятия, угрозы — это я бы выдержал. Это было бы… по-нашему. По-семейному, скажем так, потому что он с детства так с нами разговаривал, если что-то шло не по его плану, но когда отец молчит… Он планирует. А когда он планирует…       Младший брат не договорил фразу, но её окончание повисло в воздухе, осязаемое и пугающее. Оба прекрасно знали, на что был способен их отец в тишине своего кабинета, где рождались интриги, рушившие жизни людей и целых поколений. Удивительно, как Пандавы до сих пор держались после всех его планов и умудрились сохранить свои улыбки.       Обхватив колени руками, Улука уткнулся в них подбородком. Сейчас он, при всём своём возрасте, выглядел маленьким и потерянным, максимально отличаясь от того, каким хотел казаться всего несколько часов назад, выпуская кабана из клетки.       — Может, нам действительно уехать самим в Гималаи, пока не поздно? — тихо спросил Улука, и в его голосе прозвучала робкая, почти детская надежда. — Прямо сейчас. Соберём самое необходимое, возьмём коней и уедем. Без объяснений, без прощаний. Да и с кем нам прощаться? Просто исчезнем в ночи. Отец, может быть, даже не сразу заметит. Тем более, он всё равно хотел отправить нас туда, а тут мы хотя бы сами решим, а не будем позорно отосланы.       — Ты ошибаешься, — горько усмехнулся Врика, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Для нас всё стало поздно в тот момент, когда мы решили, что перец — это хорошая идея, и чувствовали себя великими стратегами. Вот тогда и был наш последний шанс. Всё, что случилось после, — лишь затянувшееся падение в пропасть, из которого мы теперь не выберемся.       Они снова замолчали, обдумывая эти слова и мысленно составляя лучший маршрут до Гималаев. Внезапно Улука оживился. Его спина выпрямилась, а в глазах, ещё минуту назад тусклых и безжизненных, загорелся лихорадочный огонёк. Он резко повернулся к брату и схватил его за плечо.       — Послушай меня очень внимательно, — прошептал Улука с таким напором, словно ему только что явилось божественное откровение. — А что, если… пойти от обратного?       — Мы уже от всего ходили, — со скепсисом буркнул Врика и даже не пошевелился. — От прямого, от обратного, от левого, от правого. Мы ходили восьмёрками, спиралями и зигзагами. Мы петляли, как зайцы, изобретали такие гениальные, на первый взгляд, многоходовки, что у меня до сих пор мозг болит. И что? Ничего не работает. Вселенная настроена против нас, поэтому можешь даже не начинать. Всё равно опять ничего не выйдет — только время зря потратим.       — Нет, ты сначала послушай! — Улука от нетерпения вскочил на колени, нависая над младшим братом. — До сих пор мы пытались сделать им плохо, а получалось исключительно хорошо. Это наше проклятие, да? Мы стараемся навредить Пандавам, но случайно делаем их героями, святыми, всеобщими любимцами, а в придачу и сами становимся такими же в глазах других. Мы насыпаем им перец в еду — они разносят слух о нашем кулинарном гении. Мы выпускаем на них дикого кабана — нас объявляют образцами добродетели. Так?       — Так, — мрачно подтвердил Врика. — Дальше что? Это всё я и сам видел. Буквально сегодня нас снова сделали главными святыми всей Бхараты.       — А что если мы попробуем сделать им хорошо? — Улука выдохнул это слово так, словно оно было священной мантрой, способной перевернуть мироздание.       Врика повернул голову к брату и непонимающе нахмурился. Его слегка расширенные от удивления глаза блестели, как два чёрных оникса. Однако спустя секунд пятнадцать молчания в его мозгу почти со звуком что-то щёлкнуло, сдвинулось и тут же встало на место. Он слегка наклонился вперёд, не спеша отвергать эту идею.       — Подожди-ка, — медленно произнёс Врика, пробуя мысль на вкус. — Ты предлагаешь… сделать им добро? Намеренно? Без тайного злого умысла?       — Да! — горячо воскликнул Улука, и его шёпот эхом отразился от стен. — Понимаешь, в чём суть, брат? Всё, что мы делаем, оборачивается против нас самым нелепым образом, но если мы нарочно сделаем что-то хорошее, то это по законам нашей проклятой жизни обязательно обернётся катастрофой! Но не для нас, а наконец-то для них! Мы сделаем им подарок, а он взорвётся! Или сам отравится! Или привлечёт на их головы гнев богов! Или…       Врика поднял руку, призывая старшего брата к тишине. В его глазах начали зарождаться осторожное понимание и что-то похожее на робкую надежду.       — То есть, — проговорил он и секунду помедлил, — мы хотим им навредить, делая добро?       — Да! — гордо кивнул Улука, и его менее привлекательное, чем у брата, лицо осветилось торжествующей улыбкой.       — Когда мы пытались им навредить, делая зло, получалось только нелепое добро, — Врика почти не дышал от напряжения. — Значит, если мы сделаем добро, то по той же извращённой логике должно получиться зло. А в этом… Есть смысл.       Они посмотрели друг на друга. Два неудачливых интригана, что за последние дни пережили столько позора, сколько иным не выпадало и за целую жизнь. В их глазах загоралась уже безумная и отчаянная надежда людей, которым больше нечего было терять. Отец сегодня решил дать им внезапную поблажку, а это значило, что ещё не всё было потеряно. Врика почти с трудом встал после долгого времени без движения в неудобной позе, и его тень на стене выросла до гигантских размеров, словно символизируя масштаб их замысла.       — Это… — прошептал он, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка. — Это гениально! Это такой уровень хитрости, который отцу и не снился! Мы не просто обманем Пандавов — мы обманем саму судьбу! Мы обратим проклятие вспять и заставим его работать на нас! После такого даже отец скажет, что мы превзошли все его ожидания.       — Завтра же приступим! — выдохнул Улука, тоже вскакивая и едва не падая. — Придумаем самый лучший, самый полезный, самый добрый подарок, который только можно вообразить! Что-то такое, от чего у Юдхиштхиры слёзы умиления на глазах выступят! И вот когда они меньше всего будут этого ожидать…       — …Вселенная нанесёт им удар, — закончил за него Врика. — Потому что мы, сыновья Шакуни, просто от всего сердца пожелали им добра. О да, это определённо сработает. Не может не сработать. И самое главное — в этом нет никакого риска непосредственно для нас.       Впервые за много дней на их лицах появились настоящие, искренние улыбки вместо вымученных гримас и нервных оскалов. Лунный свет, всё такой же холодный и серебристый, теперь казался почти ласковым. Только где-то в глубине дворца, в своих личных покоях, Шакуни сидел над доской с костями и хмурился, чувствуя смутное и необъяснимое беспокойство, словно где-то совсем рядом два человека только что изобрели способ окончательно всё испортить, даже не подозревая об этом.