Обретая близость

                  От лица Линеи       Я ненавижу этот вечер... Разве я могла себе представить когда-то, что буду ненавидеть Рождество... Воздух в этом доме наполнен запахом хвои, дерева и... страха. Моего страха Большие, пушистые хлопья снега, на которые я так любила смотреть, падают за окном, превращая лес в бескрайнее белое безмолвие. Оно надёжно укрыло меня от всего мира. От Андреаса.       Дан с такой радостью украсил дом так, как мы делали в наши лучшие времена. Нарядил ёлку, зажёг свечи, готовит еду... Всё это кажется зловещей декорацией для спектакля, в котором я — заложница.       Это Рождество должно было стать особенным, нашим первым с Андреасом. Я представляла, как мы будем сидеть на диванчике, завернувшись в один плед, а за окном будет падать пушистый снег. Я уже придумала, как буду дразнить его за любовь к горячему шоколаду, ведь я такое не пью, а он будет смеяться, а потом всё равно уговорит меня попробовать, и я, конечно же, соглашусь. Я так радовалась подарку, который выбрала для него; обернула в блестящую бумагу с ангелами и спрятала, чтобы Андреас не нашёл. Это был не просто подарок, а символ — символ нашей любви, нашего общего будущего, обещание, что мы всегда будем вместе, переживая и радости, и сложные времена.       Но сейчас, в этом заснеженном лесном доме, где каждый скрип пола отдаётся звенящей пустотой, сказки нет. Есть только холод. Не физический, а от присутствия Данa. Он смотрит на меня так ласково, но ведь я для него не человек, а просто вещь... Каждый раз, когда он подходит, меня накрывает отвращение. Он называет меня птичкой, и это правда: я птица, пойманная в клетку, которая может только биться крыльями о прутья, не в силах вырваться.        Я смотрю на заиндевевшее окно, на застывшие в воздухе снежинки и чувствовую, как вместе с ними застывает и моя жизнь.       Дан сегодня особенно нежен и внимателен. Вот он подходит к ёлке и берёт небольшую коробочку, обёрнутую в сиреневую бумагу: "Это тебе, птичка" — его голос звучит мягко. Я беру подарок, разворачиваю, и моё сердце сжимается от боли.       "Спасибо, Дан", — улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой, но знаю, что получается плохо.       Внутри лежит серебряные колье с россыпью крошечных, сверкающих камушков. Оно похоже на то, что Дан когда-то подарил мне, но это ещё дороже, ещё изысканнее. Мне стало ещё страшнее от мысли, что он пытается воскресить прошлое, которое давно умерло.       Я хочу разрыдаться от напряжения, от боли, от неизвестности, но не могу. Дан смотрит. Он ждёт. Он хочет увидеть, что я счастлива. Что я принимаю его, как когда-то. Я не могу ему этого дать. Но должна притворяться.       —Я люблю тебя, малыш. Мы снова вместе, — говорит он так уверенно, будто это неоспоримая истина.       Он протягивает руку, чтобы надеть колье мне на шею. Я замираю. Мне нужно позволить ему. Не сопротивляться. Я закрываю глаза, чувствуя его прикосновение. Я не та Линея, которая когда-то его любила. Я —Линея, которая хочет сбежать. Но я в ловушке.       Его пальцы, привыкшие к силе, на этот раз удивительно нежны. Когда он застёгивал его на моей шее, я не сопротивлялась. Не потому что мне это нравилось. Я просто замерла, боясь сделать что-то не так, чтобы не спровоцировать его гнев. Я чувствовала его дыхание у себя на затылке и пыталась не думать о том, что эти руки, сейчас так осторожно касающиеся моей кожи, могут в любой момент сжать, причинив боль. Мой страх был похож на острые иглы, пронзающие моё тело.       Дан обнял меня сзади, слегка притянув к себе. Я замерла, стараясь дышать как можно тише. Мой мозг работал на полную мощность, прокручивая все варианты. Если он захочет большего, я не могу показывать свой страх. Я должна буду расслабиться, ответить ему поцелуем, объятиями, а потом, когда он потеряет бдительность, ударить его чем-нибудь. Что угодно — ваза, лампа. Его тело прижалось ко мне, и я почувствовала его жар, его желание, которое было так очевидно. Это тепло, которое когда-то дарило мне ощущение безопасности, теперь казалось раскалённым клеймом, обжигающим моё тело. Я сжала губы, чтобы не выдать ни стона, ни вздоха.       Он поцеловал мои волосы и нежно прошептал слова любви. Его голос был полон искренности, и в этот момент я чувствовала, как внутри меня разрывается сердце. Я не знаю, где заканчивается его любовь и начинается моя тюрьма. Может, он и правда верит в то, что говорит. Может, его нежность — это не обман, а просто ещё одна сторона его безумной, разрушающей любви. И эта мысль пугала меня больше всего. Рождество ещё не закончилось, и я не знаю, что ещё ждёт меня впереди.

***

      Полицейский участок преобразился до неузнаваемости. Строгие коридоры и кабинеты сияли разноцветными огоньками, на ёлке, установленной в главном холле, мерцали игрушки, переливающиеся в свете гирлянд, а с улицы пробивался снежный свет, отражаясь от окон. Сотрудники делились угощениями, принесенными из дома, и даже воздух, казалось, стал более легким и теплым. Обычная рабочая строгость словно растворилась в веселой суматохе и праздничных разговорах, уступив место смеху и шуткам. Казалось, что праздник на мгновение отменил все рабочие правила, и даже самый суровый детектив мог позволить себе расслабиться и улыбнуться.       Детектив Харпер задумчиво постукивал ручкой по столу, глядя на экран. Перед ним была карта, усыпанная сотнями точек — маршрутами, которые проехал Дан по работе за последние полтора месяца. Большинство из них были понятны предсказуемы: крупные федеральные трассы, склады, логистические центры. Ничего необычного. Но взгляд Харпера зацепился за несколько тонких, пунктирных линий, которые уходили в сторону от основных дорог.       — Что это? — спросил он у инспектора Грегерсена, который пил кофе, уперев локти в стол.       — Местные маршруты. Он иногда ездил в глубинку, доставлял грузы в небольшие фермерские хозяйства или на лесопилки. Обычно это занимает несколько часов, — ответил Грегерсен, не отрываясь от кружки.       Харпер провёл пальцем по одной из таких линий, ведущей вглубь густого соснового леса, где-то в ста километрах от города. Там, среди деревьев, не было ни одного населённого пункта. Лишь несколько старых, заброшенных дорог, которые, казалось, ведут в никуда.       — А что, если он использовал не рабочую машину, ведь он не идиот, и прекрасно понимает, что так его сразу вычислят. Что, если он использовал свои знания местности? — вдруг осенило Харпера.       Грегерсен, прищуришись, отставил остывающую кружку с кофе на стол и устремил взгляд на детектива.       — То есть, ты хочешь сказать, что он применил свои обширные знания местности? Как водитель-экспедитор, он знает все потаённые уголки, все заброшенные лесные дороги?       — Именно, —Харпер, откинулся на спинку стула.       — Не знаю, почему я сразу об этом не подумал. Мысли… они ведь как старые фотографии, иногда нужно просто потереть, чтобы проявился образ. У нас был похожий случай, много лет назад. История одного таксиста-маньяка. Мы не могли его поймать, он действовал в разных районах города, но каждый раз исчезал без следа. Он знал не только каждую городскую улицу, но и каждую просёлочную дорогу, каждую заброшенную ферму на окраинах. Он увозил жертв далеко за город, прятал их в этих отдалённых, никому не известных местах.       Харпер сделал паузу, задумчиво оглядывая помещение, а затем продолжил.       — Я не утверждаю, что Дан Холен точно такой же. Но, согласись, это вероятный сценарий. Он вряд ли бы стал перевозить девушку через границу — это слишком рискованно. Аэропорты, таможня, пограничный контроль… Им бы понадобились новые, поддельные документы, а это всё равно рано или поздно бы раскрылось. Да и Линея сразу бы обратилась за помощью. Если девушка жива... То он прячет её. И вряд-ли в городе, ведь он понимает, что входит в число главных подозреваемых.       Харпер взял свою кружку с кофе обеими руками:       — Маловероятно, что девушка сбежит, она не знает эти места. Она в лесу. Одна. Без связи. Снег по колено, мороз. И кто знает, сколько он сможет её там держать. И она просто исчезнет без следа… если он так решит.       — Ты думаешь, Холен реально мог спрятать Линею в лесу? — с сомнением спросил Грегерсен.       — Это маловероятно. Там нет ничего. Даже домика для егеря.Где он держит девушку и где находится сам? Неужели в такой мороз в каком-то строительном вагончике? Это же безумие.       Харпер усмехнулся       — Вовсе нет. Изоляция и незаметность — вот его главная цель. Он скорее всего в доме, расположенном где-то глубоко в лесу. Если он не числится в официальных реестрах, шансы на его обнаружение крайне низки.       Грегерсен снова потянулся за кофе, сделал глоток, обдумывая слова собеседника.       — Дом?       — Это лишь предположение, но очень логичное. Вероятно, Дан знал об этом месте заранее и использовал его как своё личное убежище. Это объясняет, почему он выбрал именно этот дом. Подумай, это же идеально вписывается в его характер. Идея "своего" тайного владения в лесу — это проявление полного контроля над ситуацией. Грегерсен подался вперёд, будто готовясь к прыжку. В его взгляде отображалась не просто заинтересованность, а охотничий инстинкт, пробудившийся в нём. Идея Харпера нашла отклик в его сознании. Он был готов к действию, к борьбе, к чему угодно, лишь бы эта зацепка оказалась верной.       —И где нам посмотреть эти данные из реестров?       — Думаю, этим занимается управление по вопросам окружающей среды — они следят за всеми лесными участками в стране. Весьма вероятно, что у них в архивах есть старые карты и планы, на которых могут быть обозначены постройки в этих лесах. Это наш лучший и, пожалуй, единственный шанс поскорее всё узнать.