Вирус.

Полчаса ушло только на то, чтобы дотащить заражённого до нужного места. Точнее… бывшего заражённого, теперь это было просто твёрдое тело. Тяжёлое, неудобное, уже начинающее поддаваться разложению. Серафим тащил его за ноги по заснеженному асфальту, оставляя за собой широкую полосу на тонком слое снега. Голубоглазка шёл рядом, держа подмышкой коробку с найденными украшениями и периодически прикрывая нос рукавом куртки. — Господи, Фима, он воняет. — Спасибо, что сообщил. А то я думал, это от меня. — Нет, от тебя пахнет сигаретами. — Какая честь, — усмехнулся себе под нос, издавая характерный хрип. Тело с глухим стуком ударилось затылком о бордюр, Валя рефлекторно поморщился, всё равно некая жалость брала вверх над остальным пониманием общей ситуации. — Осторожнее. — Валь, он мёртв. — И что? — И ничего, да. — Всё равно неприятно, — все люди когда-то были живыми, спешили на работу или домой. Собеседник только закатил глаза. Они остановились посреди небольшой площади перед старым торговым центром, когда-то здесь ставили новогоднюю ёлку. Сейчас торчал лишь металлический каркас, погнутый ветром и временем. Именно поэтому идея пришла Понамаренко крайне дурацкая, абсолютно идиотская. Следовательно, точно идеальная. — Посадим его здесь. — Ты серьёзно? — очередная поднятая бровь у шатена. — Конечно. — Мы делаем праздничную ёлку из трупа. — Новогоднюю композицию, — важное уточнение, правда! Валька-то у нас умён. — Это одно и то же. — Нет, — время для споров, хороший момент. — Да. — Нет. — Да. — Не порть мне искусство, — для блондина явно подобное было тем ещё искусством, поскольку тон голоса по-настоящему строгий. Серафим рассмеялся крайне искренне впервые за несколько дней, именно поэтому пререкаться дальше не стал. Вдвоём в унисон посадили мертвеца возле каркаса. Тело вечно заваливалось набок, левая рука отвалилась ещё во время транспортировки и отныне лежала неподалёку в снегу. Валя несколько секунд смотрел на неё, потом поднял, покручивая в ладонях со всех сторон. — Не смей. — Почему? — будто ничего такого не видел в данном одолжении заражённому. — Не смей приделывать её обратно. — Она часть композиции. — Валя! — аж более громко пришлось сказать, лишь бы партнёр остановился. — Что? — Нет. — Ладно, — прозвучало спустя недолгую паузу от голубоглазки, причём разочарованно. Руку положили рядом, как отдельный декоративный элемент. На этом, собственно, некий компромисс был достигнут. Гирлянду нашли в разграбленном магазине сувениров, на удивление, она работала. Потрёпанная, пыльная, с несколькими разбитыми лампочками, но работала. Фимка подключил найденный аккумулятор, отчего совсем немного времени спустя оранжевые огоньки мигнули. Зажглись, погасли, снова зажглись. — О. — О-о-о. Оба несколько секунд молча смотрели на свет, крайне необычное ощущение. За последний год любая мелочь, напоминающая прошлую жизнь, воспринималась практически как чудо. Даже такая, особенно такая. Валентин первым взял конец провода, аккуратно обмотал гирлянду вокруг шеи мертвеца. Остановился, так как поморщился. Логично, что мерзкий запах ударил в лицо новой волной. Тяжёлый, сладковатый, гнилой. В глубине плоти уже начали проступать тёмные пятна, даже из уголка рта вытекла засохшая дорожка крови. — Фу. — Передумал? — пожалуйста, пусть только передумает. — Нет. — Молодец, — желалось, ну, в ладони похлопать, но, увы и ах, без каламбура. — Заткнись. Огоньки постепенно оплетали плечи, грудную клетку, живот. Серафим искренне старался помогать молча, время от времени придерживал тело, пока партнёр протягивал провод под рукой, или, допустим, поправлял лампочки, а иногда всего-навсего стоял рядом и курил. — Знаешь, — вдруг сказал Понамаренко, расправляя очередной виток гирлянды. — Мне кажется, ему нравится. — Кому? — Ему, — кивнул в сторону наряженного трупака, расплываясь в улыбке. — Трупу? — Да. — Он мёртв, — но ни одного из них, кажется, данный факт не смущает. — Поэтому и не жалуется. — Железная логика, — закатить бы глаза! Ах, нет, вновь обижаться начнёт. Валя довольно кивнул на, как ему показалось, приятное замечание. — Спасибо. — Это не был комплимент. — Поздно, солнышко. Гирлянда закончилась на уровне коленей, тело теперь мерцало разноцветными огоньками с головы до ног. Красный, жёлтый, синий, зелёный. В темноте выглядело настолько нелепо, что оба несколько секунд просто смотрели, а после начали без какой-либо причины смеяться. От усталости, абсурдности происходящего и от того, что конец света уже давно превратил их представления о нормальности в труху. Белов даже как-то согнулся пополам от смеха, в то время как Валя единственный сел прямо в снег. — Господи… — Что? — Посмотри на него, это же пиздец, Фим! — голос весёлый-весёлый, никогда бы блондин не подумал, что новый год станет именно таким. — Я смотрю. — Нет, серьёзно, посмотри. Кудрявый поднял взгляд, пытаясь пялиться на мертвеца с как можно более серьёзным выражением. Тело сидело с перекошенной головой, гирлянда мигала вокруг шеи, а одна лампочка застряла в спутанных волосах. В то время на плече лежал кусок серебристой мишуры, которую Валентин успел где-то найти по пути. — Это самая уродливая ёлка в истории человечества, — вполне честное замечание. Жаль только, что, по сути, никому разницы нет. — Неправда. — Правда, — на своём стоять точно требуется! — Она прекрасна, — хотя… возлюбленный не отставал, продолжал стоять на своём упёрто. — Валя. — Искусство требует жертв. — Жертва сейчас сидит перед нами. — Именно. Снова громкий и живой смех, заполняющий пространство. Тот самый смех, подобный ему ещё год назад звучал бы нелепо на фоне приближающегося апокалипсиса. Теперь он был необходим, даже жизненно необходим. Понамаренко поднялся на ноги и стряхнул грязно-белый снег с куртки, далее подошёл к Серафиму, прижался плечом к его туловищу и позволил себе искренне расслабиться. Стоять рядом и смотреть на своё произведение, на мигающие огоньки, на падающий снег, на мёртвый город вокруг, но осознавать, что, возможно, близости душевной хватит на то, дабы побороть любые трудности. Пройти через все невзгоды, продолжая обнимать друг друга так долго, точно рёбра треснуть готовы. — С наступающим, Фима. Серафим молча обнял его за шею, притянул ближе и коснулся губами виска. — С наступающим, Валя. Вокруг царила разруха, за квартал отсюда бродили заражённые, люди продолжали умирать… мир медленно разваливался на части, а посреди заснеженной площади стояли двое влюблённых идиотов и их новогодняя ёлка из трупа. И, почему-то, однозначно в этот мимолётный день жизнь всё ещё казалась вполне терпимой, даже желанной.

***

После создания их импровизированной «ёлки» праздничное настроение неожиданно только набирало обороты. Вернувшись в квартиру, они притащили с собой всё, что удалось найти в том полузаброшенном магазине: коробку разбитых шаров, несколько метров мишуры, пачку бумажных снежинок, какие-то пластиковые колокольчики и некую старую картонную звезду с отломанным лучом. Жаль бедолаг за то, что квартира встретила привычным холодом, выбитыми окнами, плесенью на стенах и сырым запахом давно заброшенного жилья. — Ну что, дизайнер, — Фимка сбросил коробку на пол, обращаясь к любимому. — Показывай свой великий план. — Всё очень просто. — Уже страшно, — за сердце рефлекторно схватился, поскольку… такие «простые» планы очень уж редко заканчивались позитивно. — Мы сделаем красиво. — Вот теперь действительно страшно. Валька немножечко фыркнул и уселся прямиком на пол возле коробки… большинство шаров оказались разбиты, в некоторых сохранилась ничтожная половина стеклянной сферы, другие же рассыпались на осколки ещё при транспортировке, но даже это почему-то не портило настроение. Наоборот! Каждая вещь здесь выглядела такой же покалеченной, как и весь окружающий мир. И оттого удивительно подходила. Понамаренко осторожно взял красный шар с длинной трещиной, покрутил в руках, поднялся на стул и привязал к торчащему из потолка проводу. Шар неторопливо качнулся, заметно поймал свет костра… а лицезреть то, как на крошечную секунду вспыхнул алым — на душе становилось тепло. — Красиво. — У него половина отсутствует, — факт остаётся фактом, пусть довольствуются малым. — Зато какая половина, ты глянь! — Господи. Блондин довольно улыбнулся, не собираясь ограничиваться мелочами. Следом в ход пошла мишура… её наматывали буквально везде: на дверные ручки, на батареи, на спинку старого дивана, торчащие трубы, сломанный шкаф. В какой-то момент Фимка обнаружил, что Валентин пытается обмотать его самого серебристой лентой. — Не-е-ет, — пытаться отстраняться до последнего. — Да. — Нет, — всё ещё стараться избежать такой участи. — Ты будешь частью интерьера. — Я тебя сейчас придушу. — Романтично, — ну, честно говоря, если видеть довольно игривый взгляд возлюбленного, то… возможно… ничего такого в том, чтобы стать частью интерьера. Особенно если в итоге мишура всё равно оказалась на его плечах. Правда, вместе с ней на голову прилетел бумажный снеговик, после чего началась полноценная война украшениями. К вечеру, к счастью, квартира выглядела абсурдно. Потрескавшиеся стены соседствовали с новогодними гирляндами, с потолка свисали кривые снежинки, на подоконнике стояли остатки стеклянных шаров, в углу мигала найденная гирлянда, а в центре комнаты горел костёр. Самый настоящий, блять! Прямо на полу! Они предварительно расчистили место от мусора и обложили огонь кирпичами, найденными в соседней квартире. Дым уходил через выбитое окно, не шибко идеально, зато работало. Над пламенем на металлическом пруте жарилось мясо. Точнее то, что ещё позавчера можно было назвать мясом, ведь запах стоял крайне подозрительный. Шатен позволял себе смотреть на него с глубоким недоверием, как бы.. если бы не обстоятельства.. он бы никогда не касался чего-то столь сомнительного. — Оно точно не убьёт нас? — Нас окружают заражённые, — один аргумент в копилку. — Да. — Мы живём в доме без отопления, — второй аргумент в копилку. — Да. — Едим консервы долбаные и прокисшие йогурты, — третий аргумент в копилку. — Да. — И тебя беспокоит именно это мясо? — ладно, Валечка прав, спорить бессмысленно. — Именно это мясо. Валька рассмеялся настолько искренне, что чуть не уронил импровизированный шампур в огонь. — Тогда я попробую первым, — истинный рыцарь! Благодарим стоя, честно. — Очень благородно. — Если умру, доедай без меня, — всем известно, что, как итог, первым умрёт именно Фимка, но лучше промолчать. — Спасибо за разрешение. Когда мясо наконец приготовилось, они честно попытались сделать вид, что оно съедобное, получалось… плохо. Первый же кусок заставил Валю скорчить такую рожицу, что собеседник поперхнулся воздухом, попавшим не в то горло. — Ну, вкусно? — понятно уж, что нихера невкусно, но стебать мечталось больше. — Это отвратительно. — Насколько? — Я чувствую вкус всех своих ошибок, — удачное заявление, ошибок-то в жизни всегда невероятное количество. Серафим захохотал до слёз и некой боли в животе, но вскоре попробовал сам. Молча прожевал и посмотрел на Валю, пытаясь потратить все силы на то, чтобы не начать вызывать рвоту. — Ты прав, — Валечка всегда прав, не стоит сомневаться. — Видишь? — Это действительно ужасно, — хотел, конечно, менее жёстко сказать… всё равно выражение лица сдавало с потрохами. — С праздником, коть. — С праздником, солнышко. Они продолжили есть, несомненно, потому что выбора всё равно не было и потому что в тот вечер эдакая отвратительная еда казалась частью какого-то странного домашнего уюта. Тоска по прошлому, тоска по более нормальному проведению праздников… и всё-таки хорошо, что новый год получалось проводить со столь хорошим человеком. Позже устроились возле костра, завернувшись в старые одеяла и наблюдая за тем, как огонь потрескивал, а за окном падал снег. Гирлянда мерцала тёплыми огоньками, снаружи время от времени доносились далёкие крики заражённых, но здесь они звучали приглушённо, как нечто… далёкое, не способное сейчас добраться до них, что уже весомо радовало все внутренности. Голубоглазка сидел, прислонившись к плечу Серафима, тот лениво перебирал светлые пряди между пальцев. Ни о чём особо не разговаривали, просто позволяли существовать поблизости, чаще это, наверное, значило намного больше любых слов. — Знаешь, — тихо произнёс Понамаренко, стараясь нарушить тишину наиболее верным способом. — М? — У меня в детстве Новый год был совсем другим. — Логично. — Нет, я серьёзно, — с готовкой от рассвета до заката, с криками родителей и попытками довести всё до отвратительного идеала. — Я тоже серьёзно. Мужчина ткнул его локтем в бок, на что любимый усмехнулся и поймал его за запястье, притягивая ближе. Коснулся губами виска, совершенно невзначай, как делал уже сотни раз. Валя привычно потянулся следом, оставил короткий поцелуй на его щеке, вскоре ещё один возле уголка губ. — Прилип. — Да-а-а, — ну и дурак, Фима, чего решил начать отстраняться? Валя-то собирался, может, новогодний минет совершить. — Надоел. — Очень жаль, — увы и ах, без новогодней оральной ласки, а всё почему? Потому что кудрявый полный дурак. — Ужасно. Несколько секунд неловко молчали, после чего Белов всё-таки соизволил повернуть голову и поцеловать его сам. Коротко, крайне лениво, без никому ненужной спешки. Так, по большей части, целуют тех, кто давно стал частью дома, частью жизни, частью тебя самого. Мягко, со вкусом… может, по привычке. По полезной привычке, понятное дело. Несмотря на холод, голод, конец света и завтрашнюю неизвестность, в тот вечер квартира неимоверно за долгое время действительно напоминала дом, где царит уют, лёгкий смех и горячие прикосновения к телу.