Вирус.

Валентин. Секс. Жар в теле, учащённое дыхание и повышенное сердцебиение. Переплетение тонкой душевной организации воедино, объединение кусочков сознания. Отдаваться со всем трепетом, с каждой мечтой. Проникать глубже, впускать в себя каждый сантиметр плоти. Испытывать то, что, кажется, всегда было под неким красным знаком, под неким запретом. Вспоминались слова матери о том, что хотеть быть с мужчинами ближе, хотеть стонать под ними и ощущать душевную близость — нечто из грани ненормального. Все мужчины — потребители, все женщины — потребители. Люди тянутся к излюбленным каноничным событиям, но не могут отыскать в себе сил на то, чтобы становиться не просто потребителями, а чем-то выше, чем-то лучше. Объятия. Испытывать, как он прижимается ближе, как толчки становятся всё медленнее, а сказанные в порыве фразы — более эмоциональными, лишёнными смысла. Когда алкоголь из тела исчезает более быстрым образом, оставляет после себя грань головокружения, повышенного потоотделения. И что с того, раз даже имени его не знает? Что с того, раз познакомились в баре? Рюмка за рюмкой, оба лишились длительных серьёзных отношений по причине телесной измены от партнёра. Какое печальное совпадение. Больно ли это? Конечно, никак иначе. Пять лет жизни впустую, пять лет мечт и целей в пропасть. Вставать перед ним в унизительное положение, прямо в уборной. Брать глубже, избегать рвотного рефлекса. Лобковые волосы щекотали нос, хватка в волосы доставляла странное удовлетворение. Отдать контроль, отдать ответственность в чужие руки. Это ведь не про страсть, вернее было бы сказать — про попытку забыть и отпустить. Внешние данные далеки от идеала внутреннего. Честно говоря, Валентин всегда был склонен к более худощавым, низким парням. Он и сам, наверное, ничем не лучше. Светло-русые волосы по плечи, обрезанная чёлка. Светло-голубые глаза, как у какого-то живого мертвеца. Таким людям многим боязно смотреть в глаза, поскольку вверх зачастую берёт тревога и что-то необъяснимое, дискомфортное. Стройное телосложение, больше напоминающее худобу. Рёбра, ключицы. Про кадык можно промолчать, словно треугольник проглотил, что вечно двигается внутри. Запястья можно обхватить мизинцем и большим пальцем, настолько тонкие. Ямочки на щеках, что видны во время улыбок и смеха. Проблемы с прикусом, отчего подбородок чуть выпирает вперёд. Впалые щёки, заметные скулы. Валя считал себя непривлекательным, но интеллектуально развитым. Харизма? Её нет. Стиль в одежде? Его нет. Сплошные мешковатые серые футболки, олимпийки, свитера и джинсы. Ходячий бесформенный мешок. Коммуникативные навыки? Их нет. Работать из дома в сфере фриланса, но жить теми старыми мечтами, посвящёнными желанию работать с трупами. Патологоанатом. Не смог поступить по баллам, потому окончил туризм и гостеприимство. Работает, по итогу, в сфере фриланса. Есть ли от этого большие суммы денег? Нет, с горем пополам хватает на оплату жилья, одежды, медикаментов. Понамаренко Валентин Дмитриевич представлял из себя скучного, депрессивного и тревожного человека, что, по словам бывшего, даже нормально сексом заниматься не может. Потому что либидо мертво уже давно, а каждый акт сексуального сплетения двух тел — ассоциировался со стрессом и желанием побыстрее всё прекратить. Он жил только сном, питанием из доставки раз в сутки, принятием душа раз в неделю и нежеланием выходить из дома без причин. Понимал ли он, что измена была оправдана? Да, всё всегда медленно шло именно к этому. Сначала бывший сутками напролёт говорил о своей коллеге, о её жизнерадостности. Эмоциональная измена. После — пропадал из дома, не появлялся сутками, забивал хер на совместные праздники. Физическая измена. И Вале было плевать. Да, рыдал пару дней, решился выйти из дома. Выпить, забыться в крепком алкоголе. Влечение на духовном уровне. Позволять проникать ему пальцами в рот, членом. Говорил раскрыть сильнее — и блондин раскрывал. Проглатывал чужую харчу, что столь неожиданно была сплюнута в ротовую полость. Позволил прижать к стене, вталкивать язык в себя. Отвечать всё тем же, сплетать их воедино. Хрипло постанывать в его губы, возбуждаться от одного только колена, так напористо прижимающегося к паху. Беспорядочно сжимать пальцами мягкую ткань футболки, прикрывать веки. Только отдаваться, отдаваться, отдаваться. Прогибаться в спине, опустить одну руку ниже. Пальцами по позвоночнику, переходить к подтянутому животу. Накрыть его пах, всё ещё влажный от слюны. Проводить ладонью по основанию, вверх-вниз по плоти, размазывать предэякулят по головке. Пожалуйста, не думать. Только не думать. Вызвать такси, не отрываться друг от друга даже в машине. Какая разница на водителя? Понамаренко уселся на чужие бёдра, всё ещё елозил задницей по характерной твёрдостью, скрытой тканевыми брюками. То, как теперь партнёр обвивал его талию руками, сжимал ими выпирающие рёбра. Поднимался по грудной клетке к шее, по каждой костяшке. И прикосновения эти… казались приятными. Словно они вдвоём медленно подходили к исступлению, к высшей грани возбуждения. Быть брошенным на кровать, напористо раздевал, оставлял обнаженным. И пальцы, проникающие внутрь, совсем не смущали. Ничего не смущало, хотелось только быстрее, быстрее, быстрее. Да, пусть душит, пусть доводит своими пальцами до первого оргазма. С волной телесной жидкости на живот, со сбитым дыханием. Пусть столь пренебрежительно бьёт по щеке, оставляет свою слюну везде, где можно. Шея, грудь. Кусает, оттягивает соски зубами. Душит, бьёт по рёбрам, ягодицам. Да, пусть продолжает. Пусть ставит раком. Ничего не казалось жестоким, ничего не казалось странным. Валя хотел, чтобы этот незнакомец относился к нему, как к куску мяса. Шептал грязные фразы на ухо, проникал своим членом всё глубже. Блондин готов на каждое деяние, только бы прекратить думать, прекратить анализировать себя и окружающих. Пусть трахает, как какую-то проститутку с трассы. Тянет за волосы, душит до посинения и характерных пятен на шее. Кусает плечи до крови, продолжает бить по пятой точке. И каждый оргазм завершался дрожащими ногами, слезами на глазах. Менять позы вновь и вновь, целовать друг друга до привкуса железа. Оттягивать губы, сплетать языки. Обвивать своими ногами его таз, не позволять выйти. Вплоть до рассвета, когда снятый номер в мотеле напрямую заполнялся шлепками кожи о кожу, запахом пота, телесных выделений. Понамаренко только из раза в раз отдавался: всей душой, телом, каждым миллиметром себя. И что с того, раз не чувствовал себя использованным? Какая разница? Было ли когда-то настолько хорошо с прошлым? Нет, акт составлял минут пятнадцать. Без лишних экспериментов, ненавистная миссионерская поза и имитация стонов. Отсутствие собственной твёрдости раздражало любимого? Валя не мог иначе, потому что не хотел. А сейчас хочет, сейчас готов на всё. Слизывать сперму с чужих пальцев, окунаться в грязь. Умолять войти опять, исполнять немую мольбу только ему одному, как спустившемуся с небес божественному ангелу-хранителю. И что с того, раз шёпот на ухо становится всё более развратным? Без разницы, ничего не имеет никакой важности.

***

Утро. Откровеннее сказать, скорее послеобеденное время. Мужчина сидит за письменным столом, что-то пишет в блокнот, параллельно печатает в ноутбуке. Кажется, взял его с собой ещё из бара… Если честно, Понамаренко не обращал никакого внимания на эти жизненные тонкости. Только потянулся на кровати, как самый довольный в мире человек. Конечно, в двадцать четыре года не спешить на работу, получить отличный секс ночью и понимать, что любовник не сбежал — уже достойно высших похвал. Счастлив, как хер пойми кто. Поясница лишь ломит, пятая точка и все части тела, на которых он оставлял удушья, удары — болят, отдают чем-то крайне неприятным. Здесь, дай бог, мазь поможет, однозначно. — Доброе, надеюсь, что ты выспался. Заказал в номер еды, пока можешь принять душ, — этот голос, боже. С хрипотцой, с привкусом власти… просто великолепно. Желалось только выполнять, кивнуть.

***

Серафим. Жизнь включает в себя постоянную работу в офисе, перфекционизм выводил из себя, а клиенты, желающие большей идеальности, — добивали. Серафим желал одного единственного: здорового сна. Крепкий, около восьми часов. Не думать о будущем, о том, как будет драить унитаз у себя дома, ведь на глаза попадётся очередная пыль. Водить тряпкой по всем поверхностям: подоконник, ящики, ванная, раковина, унитаз, полы. Пылесосить специальной насадкой диван, гладить постельное бельё, дабы оно ложилось более ровно и привлекательно. Складывать вещи в шкаф ежедневно, домашняя футболка идеально к другой футболке. Штаны к штанам, носки к носкам, бельё к белью. Рубашки всегда повешены по швам, как и брюки. Ремни: кожаный, тканевый, с металлической оправой. Единственное, что навсегда было отдушиной — БДСМ-сессии. Контролировать не только себя, но и партнёра. Всё ведь всегда было хорошо, почему так резко изменилось? Белов Серафим Андреевич считал себя привлекательным, устойчивым и, по сути, пользующимся вниманием. В двадцать пять лет открыть свою фирму по производству декора для дома, разрабатывать план по новинкам, следовать интересам заказчиков. Строгий план, режим. Шатен с волнистыми волосами, не шибко длинными, но поправлять за уши мог. В домашних условиях пользовался «крабиками», чтобы в лицо ничего не падало. Заниматься спортом, вести здоровый образ жизни. Зал включал в себя регулярные тренировки на руки, ноги, пресс. Дом включал в себя уход за лицом, не дай бог увидит акне или мешки! Сразу можно писать завещание. Таблетки для поддержания витаминов, иммунитета, благоприятного метаболизма. Овощи, фрукты, белки и полезные углеводы с жирами. Какие ещё вредные привычки? Ни курить, ни пить. Сахар, к слову, тоже довольно давно исключён из рациона. Он стремился к порядку везде, стремился контролировать себя, окружающих, бизнес и то, что кажется важным. — Не кончай, сладкий. Терпи, — водить плёткой по туловищу возлюбленного, оттягивать цепочку, объединяющую прищепку на розоватых сосках. Оставлять следы по животу, ягодицам. Пощёчины на лице. Всё, что взбредёт в голову. Не было уже ни стыда, ни страха. Уретральный зонд, наручники, маски. Это грех? Вибраторы, кнуты, воск и волны электрического тока. Это страх? Бондаж, эррекционное кольцо, кляп, лёд и лезвие. Нет, это доверие. В голове Фимы всегда сохранялось, что сессии между доминантом и подчинённым — особая форма близости, обнажённости не только физической, но и моральной, душевной. Оставлять собственный след на его теле, метить укусами, засосами. Ошейник, поводок, продолжительные приказы. Душить до утренних синяков, вталкивать половой орган вглубь, отдаваться без остатка. Контроль даёт нам жизнь, контроль позволяет чувствовать себя более устойчивым. Идентичные с волосами на голове коричневые глаза, светлый тон кожи, лучезарная улыбка. Выдержанный строгий стиль в одежде, нельзя себя предавать. Всё ведь было хорошо, всё было хорошо. Вместе готовить, поддерживать друг друга, верить в лучшее! Купить дом, обнимать с восходом солнца. Если бы у боли было название и имя, то, несомненно, Белов назвал бы одно единственное. Рамиль Сафиуллин. Если бы у язвы желудка было название и имя, то, несомненно, Серафим назвал бы одно единственное. Рамиль Сафиуллин. Он помнил то лёгкое прикосновение ветром по щеке, когда впервые увидел его, услышал приятный голос. Те первые сообщения, первые прогулки. Держаться за руки, улыбаться так лучезарно. Будто завтрашнего дня не настанет! Стремиться к лучшему и высшему, стремиться к изменениям. Прижимать друг друга в объятия, целовать со всем трепетом, нарастающей страстью. Рядом с блондином всё казалось нормальным, правильным и важным. Рядом с ним всё было… иным. Всё вокруг: каждый звук, каждый трек в наушниках, прохожие люди, незнакомые лица — всё ассоциировалось с ним. Держать его за руку в поезде, вместе ждать новых встреч, жить одними выходными, проведёнными рядом. Клясться в вечной любви, в понимании и в том, что они умрут друг без друга. Выпитое вино, одна сигарета на двоих. Горящие глаза, прикосновения… Он понимал, что нельзя так. Нельзя жить одним лишь объектом влюблённости. Цели. Мечты. Желать стать лучше, желать оставаться в ремиссии. Бороться за счастье, бороться за семью. За то, что никогда не знал и не видел. Готовить… готовка раздражала. Он ненавидел месить тесто, ненавидел смывать с себя запах выпечки. Коллеги… коллеги и приятели раздражали. Он ненавидел Ярослава, Риту, Алину и всех тех, с кем нужно было строить вид святого. — Мам, я люблю тебя. — Мам, где папа? — Мам, почему звёзды где-то светят ярче, а где-то — тусклее? Видеть своё будущее с одним единственным человеком, что может принять все недостатки и преимущества, которому было важно: хорошо ли спалось и нормально ли поел днём. Видеть себя рядом с одним Сафиуллиным, хотеть касаться его, обнимать так крепко, вдыхать родной аромат. Свобода… так пахнет лишь близость. Она отдаёт цветочными нотками, отдаёт сплошным потоком хвои и мяты. Он чувствовал себя зависимым, а Рамиль словно стал наркотиком. Чувствовал себя человеком, а Рамиль неотъемлемо важным кислородом. Прижиматься к телам друг друга, прогибаться под ним в спине. Отдавать себя, прижимать ближе ногами. Стонать, вздыхать, целовать так сладко в губы, сплетая языки воедино. Входить в партнёра с тем же рвением, кусать, исследовать те места, что наиболее чувствительны. Меняться, меняться, меняться. — Госпитализация в связи с попыткой самоубийства, средняя тяжесть депрессивного расстройства. — Белов? Проходи. Частичная слепота левого глаза из-за пережатого нерва. Тебе бы в очках ходить, не стоит на здоровье забивать. Ишемическая болезнь сердца, почему уколы не делаем? — Мам, почему отец ушёл? Вспоминать всё то, что только могло быть. Любовь, любовь, любовь… что это? Что такое искренняя и верная любовь? «Монстр», «тварь», «ничтожество», «лучше бы мы никогда не знакомились», «ненавижу тебя», «ублюдок», «педант больной», «сволочь». Любовь, любовь, любовь… любовь, любовь, любовь… что это? Что это? Что это? Хаос в квартире. Импульсивно бросать на пол всё, что только под руку попадётся? Чистота. Серафим ненавидит уборку. Ненавидит прикасаться к губке, ненавидит прикасаться к половой тряпке. Ненавидит складывать вещи по порядку несколько раз. «i love you», «тебе точно понравился секс? Всё в порядке?», «повторим завтра снова?», «люблю тебя». Брошенная на пол заколка, сломанная дверца шкафа. Зачем всё это? Идеально сложенные вещи, одна к одной, салфетка к салфетке. — Рамиль, давай поговорим. Всё точно хорошо? Я чувствую, словно что-то не так. — Рамиль, я люблю тебя. Продолжающаяся истерика, когда не удаётся собрать себя в руки, не удаётся найти силы на что-то большее. Краски для оживления интерьера? Зачем? Новая техника? Зачем? Ничего больше не имеет веса. Эту боль нельзя назвать одним единственным словом, её можно охарактеризовать лишь действием, лишь эмоцией. Разбитая кружка, руки в крови от осколков. Истошные крики, что никогда не будут услышаны. Это больше, чем прощение. Это больше, чем ненависть. Это что-то… что-то. Сломанная тарелка, выброшенное кольцо, купленное на все накопленные проценты с акций. Какая им поездка в другую страну, чтобы блондин увидел море? Какие им разговоры по душам? Верно, Фимка всегда был тварью, всегда ублюдок. Он всё рушит, он хуже. Не такой высокий, не такой богатый, ведь ещё только начинает развитие. Не такой успешный, не такой симпатичный. Он скучный. С ним скучно, с ним невыносимо тревожно. Хвататься за телефон, чтобы набрать один единственный номер. Ева. Она поймёт? Она же приедет? Встретить её в полностью разгромленной квартире, руки в крови, лицо опухшее, но безэмоциональное. Если бы боль имела определение, если бы боль была одним единственно верным источником ощущений… Белов назвал бы именно возлюбленного. Сафиуллин ассоциировался с холодным металлом, с грязью под ногтями. От него воняло мусором. Шатен ненавидит всё, что связано со светловолосым. Он ненавидит целовать его, обнимать, держать за руку. Он ненавидит писать ему, надеяться на лучшее. Унижался, как какая-то тварь. — Хэй… Фимочка, что случилось? Эй-эй, смотри на меня. Продолжать рыдать без перерывов, прижиматься к её плечу лицом. Ничтожество, слабак. Это слабость. Не успеть поймать вовремя, не успеть схватить сильнее, не успеть контролировать более явно. Только пускать слёзы, только истерично ковырять порезы на руках. Девушка поняла всё без лишних слов, когда подошла к компьютеру и посмотрела в монитор. Переписки, фотографии с поцелуями, короткие видео-сообщения с сексом, просьбы купить нормальную смазку. Лучшая подруга впервые посмотрела на Белова с жалостью, именно с жалостью. И всё равно уже было на беспорядок в квартире, на то, что здесь хаос. Он продолжал думать, думать, думать, но ничто не имело смысла. Всё потеряло цвет, вкус, тактильное ощущение. Это паутина, расползающаяся по всему телу, по всему сознанию и душе. Водка, пиво, вино, ликёр. Сигареты одна за другой. Ничего не выбрасывать, ничего не мыть. Какая разница на мусор? Какая разница на спортивный зал и работу? Серафиму больше это не нужно. Первые сутки были самыми тяжёлыми. Единственное, что помогало — Ева. Она обнимала, гладила по голове. Она говорила, что всё будет хорошо. Ночью снились кошмары. Первые новости о том, что отец умер. Первые диагнозы в медицинской книжке. Первые отношения с одноклассником со школы. Измена… тот факт, что Рамиль трахался с иностранцем, переведённым к ним в офис. И молчал. Снилось то, как они целуются, как рыжеволосый входит в него своим членом. Как родной мужчина стонет под ним, прогибается, двигается навстречу. Водка, пиво, вино, ликёр. Вторые сутки стали продолжением первых. Судорожные объятия к подруге, очередные слёзы и представления. Это был круг ада, нескончаемый ад. Алкоголь спасал только наполовину, ведь слёзы всё равно продолжали идти неконтролируемо. Стоило лишь взглянуть на новые сообщения в их чате, как становилось только хуже. Они продолжали заниматься сексом, продолжали целоваться, продолжали говорить друг другу о чувствах. Белов уверен, даже если не смотреть на даты. Сигарета в семь утра. Третий день начался с мысли о том, что Рамилю плевать. Ему полноценно безразлично то, что шатен не писал уже три дня. Ему полноценно похуй на то, что он изменяет, находясь в отношениях, хотя сам же ревновал к бывшим. Это осознание… оно убивало. Мучало сильнее, чем что-либо другое. Ева всё равно была рядом, сделала кофе и суп. — Коть. — А? Что такое? — А как бы ты поступила на моём месте? — впервые голос не дрожал, впервые в глазах не скапливались слёзы от одного только понимания происходящего. — Сделала бы то, что всегда осуждала. Для меня измены — табу, я бы искала быстрый дофамин… ну, почему нет?

***

Серафим и Валентин. Месяц. Много ли это? Для кого-то, возможно, да. Единственное, что происходило — постоянные попытки окунуться в быстрый дофамин. Алкоголь распространялся по телу, дарил желанное спокойствие. Курение травы приносило дополнительное спокойствие, умиротворение. Словно завтрашнего дня не наступит. Только они вдвоём, только страстные поцелуи и отсутствие разговоров. Совместно принимать душ, заниматься сексом снова и снова. Выходить на крышу, сидеть там так, будто все люди вокруг куда-то спешат, а они не видят ни будущего, ни прошлого. — Как тебя зовут? — спросил однажды Валя, укладываясь головой на чужих бёдрах. Смотреть в его глаза, поправлять волнистые прядки за уши. — Серафим, а тебя? — и тот улыбался, смотрел в это лицо. Оно не напоминало о Рамиле, не говорило о недавнем прошлом. Это эйфория, начинающаяся с простой выпивки и гормонального всплеска. — Валя. Ну, Валентин. — Красивое имя. Да и, ты сам… красивый. Наверное, блондин никогда настолько сильно не смущался. Его чаще называли ходячим скелетом или чудиком, фриком, но точно не чем-то привлекательным или одарённым красотой внешней, душевной. Вместе читать книги по ролям. Любые, какие только попадутся под руку. Вместе просыпаться, готовить на кухне, жить в сплошном хаосе. Ни уборки, ни мытья посуды. Вместе ходить в бар, на выставки картин авангардного направления от новых художников, в театр, в кинотеатр. Везде, куда только приспичит. Это желание отдаваться друг другу без остатка, целовать остервенело, одаривать нежностью и сплошными комплиментами. — Я мечтал стать патологоанатом, люблю мёртвых, — если бы всем от подобного стало жутко, то Фимка лишь испытал восхищение. Мёртвые тела не задают вопросов, не мучают лишними мыслительными процессами и требованиями. — А я хотел быть поваром. Странно, да? Обсуждать космические базы на луне, новинки в сфере технологий или новые законы, подписанные государственной думой. Новых музыкальных исполнителей. Они хотели тело друг друга, хотели слышать голос, обсуждать до последнего. Долго ли продлиться этот рай? Не знать прошлого, не знать физиологических проблем. Понамаренко казался настоящим бытовым инвалидом, неспособным ни еду самостоятельно приготовить, ни поправить за собой постельное бельё. И всё равно привлекал. Белов казался заядлым садистом, неспособным на эмпатию в кровати. Он не мог нормально определяться со своими эмоциями, гневом. От неумения сделать что-то самостоятельно — выходил из себя. И всё равно привлекал. Разрушение никаким образом не смущало или пугало. Существовала лишь реальность, один момент «здесь» и «сейчас». Одна минута, час, сутки, неделя. Не следить за новостями, не следить за чередованием уведомлений в телефоне. Пока вокруг люди начинали гнить, пока доставка прекратила свою жизнедеятельность, а солдаты открывали новые бункеры… — они продолжали заниматься сексом, вжимать друг друга в постель, говорить слова о влюблённости и привлекательности. Больше не выходили из квартиры, не следили за шумом. Отдавались в алкоголь, в шмаль и похоть. Это ли не рай? Это что-то выше, лучше. Маленькое райское местечко для них двоих, маленькое спасение и отдушина. Поцелуи, объятия, бесконечная клятва. Если бы в мире остались лишь они вдвоём, то, несомненно, были бы только счастливы. Зачем теперь работа? Зачем деньги? Не нужно, хватит думать. Можно высыпаться, не делать ровным счётом ничего. Не думать о завтрашнем дне или о том, как контактировать с коллегами по работе. Интернет не ловил? Ничего, можно пересматривать уже просмотренные прежде фильмы и сериалы. — Обожал в детстве Тима Бёртона, он просто шикарно снимает, — одинаковые предпочтения в кинематографе, идентичные вкусы в еде, снеках, алкогольных напитках и сигаретах. — Я тоже. Пока не закончилась еда, а сирена по ночам не начала пугать. Пока не закончился алкоголь, а косяки с марихуаной израсходовались. Пока чужая бытовая инвалидность не стала причиной для новых проблем, а своеобразная педантичность выводила из себя. Из крана прекратила идти чистая вода, приходилось довольствоваться остатками. Невозможно чистить зубы, невозможно мыться. Это отчаяние, это сковывающий страх. Крики с улицы, повсюду тела и следы крови. Электричество перестало работать, продукты испортились, а из морозильной камеры течёт вода, исходит мерзкий запах гнили, разложения. Конфликты стали привычными, животный страх сковывал конечности, как и некая ломка по быстрому дофамину и эйфории в крови. Они больше не хотели отдаваться в страсть, не желали забываться в поцелуях.

***

На абсолютно каждом канале, даже не на государственных, показывали одно и то же: группа учёных в белых халатах обсуждают новый вирус «312». Группа состояла из трёх человек: двое мужчин и женщина. Все выглядят интеллигентно, в очках. Вероятнее всего, подставные актеры, которые сами в науке ничего не знают. Мужчина с усами говорил уверенным голосом: — Учёные центра вирусологии обнаружили два штамма вируса «312» — альфа и бета. Вирус «312-альфа» внедряется в ДНК клеток, изменяет их структуру окончательно, без возможности к восстановлению. Альфа-штамм не затрагивает жизненно важные органы организма, такие как: головной мозг, сердце, пищеварительную систему. Однако полностью перестраивается геном человека, последствия которых не до конца изучены. Женщина с короткими русыми волосами продолжила: — Бета-штамм намного более опасный. Он непосредственно разрушает центральную нервную систему человека, затрагивая такие жизненно важные органы, как головной мозг. Бета-штамм разрушает нервную ткань человека и нейроны, отчего больной не ощущает боли и обладает низкой раздражительностью, не реагирует на внешние изменения среды. Звуки, яркий свет, погодные условия. Тут же на экране телевизора показали рисунок человеческого мозга, толстый мужчина в очках продолжил, словно они следовали давно отработанному плану действий. — Бета-штамм вируса «312», в большей степени, влияет на такие отделы мозга, как: мозжечок, средний мозг и большие полушария. Мозжечок отвечает за координацию движений, поэтому неудивительно, что у больных она полностью нарушена. Средний мозг отвечает за слуховые и зрительные рефлексы, которые у больных снижены. Большие полушария отвечают за психику, сознание, мышление. Бетта-штамм разрушает такую часть мозга, как: гипоталамус, отвечающий за чувство голода, насыщения, чувство жажды, холода и тому подобные. Больной не восприимчив ко всему похожему. Серафим встал с дивана, оставляя Валентина сидеть на мягкой поверхности в полном моральном разрушении. Подошёл к окну, пришлось напрячь свои плохо видящие глаза, чтобы попытаться получше увидеть картину: какой-то мужчина в форме клеил объявление на столб, таких объявлений было расклеено около десяти, а это только в окрестностях одного многоэтажного дома. Листовки летали по всей улице, ветер был такой сильный, что поднимал их на пару этажов вверх. Увидев, как рядом пролетает один такой листик, он быстро открыл окно, чтобы достать плакат. Тут же почувствовался удушающий запах мертвечины, исходящий с улицы. Как только листик оказался у него в руках, мужчина сразу же закрыл окно и откашлялся. Какая же неприятная вонь, противная. Сел рядом к единственному близкому человеку, укладывая его голову на своём плече. — О, добыл нам бумажку. Герой, да? На листовке был нарисован военный и огромная надпись: «ВСТУПАЙ В АВО». Ниже другой текст, который решился начал читать вслух. — «АВО» — антивирусный отряд. Служители АВО занимаются профилактикой распространения вируса «312», устранением особо опасных больных, оказанием первой помощи пострадавшим. Представителей АВО можно распознать по голубому кресту на форме… так, обращайтесь по телефону… Действительно, за окном продолжала кричать сирена, звуки стрельбы и такие же истошные крики… Всё было как в самых страшных снах, но только наяву. В конце концов, Валя не выдержал такого большого стресса и совсем слегка поднял голову, прижимая шатена к себе за щеки, после уже вовсе нарушил любые личные границы и стал ловить столь мягкие губы собеседника собственными. Обветренными и ощутимо сухими. Если несколько секунд довольствовался простыми сухими «чмоками», то, совсем немного времени спустя, впивался в чужую мягкость со всей мокротой и приоткрытыми губами, как бы посасывая нижнюю розоватую плоть, особенно после того, когда партнёр стал действовать в ответ, полноценно инициируя в поцелуе в точности идентично, как и блондин. Это, честно говоря, срубило все цепи, заставляя его содрогаться и дрожать от стресса сильнее. В самом начале всё было легко — простые ласки губами со стороны нашего светловолосого, но, после же, столь невинный поцелуй превратился в нечто совсем иное. Влажно, язык к языку, прикрытые глаза, полная отдача моменту «здесь» и «сейчас». Отстранился Понамаренко только тогда, когда возлюбленный смог окончательно успокоиться из-за тревожных звуков сирены за окном, только оставил ещё несколько прикосновений на щеке. Голос был мягким, размеренным, будто пытающимся показать какую-то уверенность, несмотря на всю душевную боль от смерти, окружающей их. — Нужно выйти, Фима. Как минимум, припасы… и узнать обстановку. Я ужасно хочу пить, помыться.