120 дней

      Сто двадцать дней. Сто двадцать дней с момента их проигрыша. Сто двадцать дней со смерти её лучшего друга. Сто двадцать дней заточения и тишины.       По крайней мере, ей казалось, что прошло именно столько. Гермиона считала, что её кормили раз в сутки. Было сто двадцать порций овсянной каши на воде. И ровно столько же стаканов воды.       В подземельях не существовало времени. Здесь не было солнца, не было смены дня и ночи — только сырой холод камня, запах пыли и редкие шаги за дверью, по которым она научилась различать охранников. Иногда ей казалось, что тишина разговаривает с ней.Она знала каждую трещину на стенах. Каждый скрип старого кресла. Каждый звук капающей воды где-то в глубине коридоров. Знала настолько хорошо, что начинала ненавидеть их почти так же сильно, как собственные мысли.       Гарри погиб быстро.       По крайней мере, ей хотелось в это верить.       Эта мысль преследовала её особенно часто по ночам — если здесь вообще были ночи. Она снова и снова вспоминала разрушенный двор Хогвартса, запах гари, собственные дрожащие руки и кровь на камнях.       Слишком много крови...       Рыжие волосы Фреда. Пустые глаза Тонкс. Обезображенное тело Лаванды Браун.       Все эти призраки преследовали её, стоило Гермионе закрыть глаза. Иногда к ним присоединялся Рон.       Он просто стоял посреди разрушенного двора и смотрел на неё с какой-то бесконечной усталостью.       — Помоги мне, — шептали его губы.       После этого Гермиона резко распахивала глаза и судорожно втягивала воздух. Так же, как и сейчас. Темнота камеры встречала её привычной неподвижностью.       Сердце колотилось где-то в горле. Она провела дрожащей рукой по лицу и только сейчас заметила, что снова плачет. Слёзы давно стали чем-то обыденным. Как холод. Как голод. Как треснувшие стены вокруг.       Сон не приносил успокоения. Он лишь воскрешал лица погибших родных, заставляя её снова переживать все ужасы, раз за разом видеть их смерть и то, как потухает свет в глазах близких.       Но у неё была надежда. Смерть Рона она не видела. Возможно, он, как и она, ещё жив. И Джинни. И Невилл. И остальные Уизли. Есть ли шанс, что их так же просто держат где-то взаперти? Или она единственная, кто выжил из Ордена? Нет, этого не может быть...       Эта мысль не давала ей окончательно сойти с ума. Надежда была слабой. Жалкой. Почти призрачной. Но именно она заставляла Гермиону просыпаться каждое утро — или то, что она считала утром, — и снова открывать глаза.       Если кто-то ещё жив... значит, всё это ещё не конец.       Она цеплялась за эту мысль так отчаянно, словно та была последней доской посреди бушующего моря. Ей надо просто продержаться. Найти выход. Она же его всегда находила, верно? Сбежать. Найти тех, кто выжил... И победить. Ради Гарри.       Чтобы не сойти с ума, Гермиона считала вслух. Приседала. Делала отжимания от стены. Произносила вслух заклинания и делала взмахи руками, имитируя движения палочки. Иногда она даже читала книги по памяти. Тихо. Медленно. С запинками. Отдельные страницы «Истории Хогвартса». Главы из «Защиты от тёмных искусств». Маггловские сказки, которые когда-то рассказывала ей мать в детстве. Всё что угодно, лишь бы не слышать собственных мыслей. Память тоже начала подводить её.       Некоторые лица стирались. Голоса становились тише. Иногда Гермиона ловила себя на ужасной мысли, что больше не может точно вспомнить смех Фреда. Сколько было веснушек у Рона. Какой был у Гарри голос.       Тогда паника накрывала её с головой. Она начинала повторять имена вслух.       — Гарри. Джинни. Рон. Джордж. Невилл. Луна…       Снова и снова.       Будто боялась, что если перестанет произносить их, то они окончательно исчезнут.       Сегодня был плохой день. Голова раскалывалась от голода, а руки дрожали сильнее обычного. Во время очередных отжиманий от стены локти подкосились, и Гермиона тяжело осела на каменный пол.       Раздражённый смешок сорвался с её губ.       — Великолепно, Грейнджер, — хрипло пробормотала она. — Героиня войны.       Слова прозвучали жалко.       Каша сегодня была особенно отвратительная, а стакан воды отдавал тиной. Раньше она думала, что если попадёт в плен, то её будут бесконечно пытать. Может, даже изнасилуют. Но реальность была другой. Её просто бросили в темницу и словно забыли о ней. Жалкая грязнокровка, о которую не стоит марать руки. Её просто бросили сходить с ума в одиночестве. Гермиона ловила себя на мысли, что лучше бы её убили. Пара круциатусов и всё. Спасительная темнота, где бы её встречал Гарри. Она даже думала покончить с собой. Но это не представлялось возможным. Не было ни острых предметов, чтоб вскрыть себе вены, ни верёвки, чтоб повеситься.       Эти мысли пугали её. Потому что вслед за ними приходило другое чувство — стыд.       Гарри бы не сдался.       Рон бы не сдался.       Джинни бы дралась до последнего вздоха.       А она сидит здесь и мечтает о смерти. Гермиона резко сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.       — Нет, — прошептала она в темноту. — Нет… нет…       Она заставила себя подняться. Ноги дрожали от слабости, перед глазами на мгновение потемнело, но Гермиона всё равно выпрямилась.       Шаг.       Ещё один.       Она начала ходить по камере кругами — медленно, упрямо, будто этим могла доказать самой себе, что всё ещё жива.       Раз.       Два.       Три.       Семь шагов до стены.       Поворот.       Семь шагов обратно.       Она повторяла это снова и снова, пока дыхание не стало тяжёлым. Пока мысли не начали расползаться.       На сто двадцать первый день (или сто двадцать второй — цифры начали путаться в голове, как нити старого гобелена) привычный ритм её заточения нарушился. Гермиона как раз заканчивала шептать рецепт Оборотного зелья, загибая пальцы на ингредиентах, когда лязг засова прорезал воздух.       Дверь, которая не открывалась полностью четыре месяца, со стоном распахнулась. Свет из коридора — резкий, магический, болезненно-белый — ударил по глазам. Гермиона вскрикнула и закрыла лицо руками, из-под пальцев хлынули непроизвольные слёзы.       — Грейнджер.       Голос был холодным и знакомым. Не охранник. Не безликий прислужник. Она узнала бы эту интонацию из тысячи — высокомерная растяжка слов, за которой теперь скрывалась стальная уверенность победителя. Она не видела лица из-за яркого ореола света, но ей не нужно было видеть, чтоб знать кто перед ней.       — Мистер Малфой, — прохрипела девушка. — Значит, я в вашем скромном жилище? Какого это, жить в одном доме с грязнокровкой? Как вы не умерли от омерзения? — спросила Гермиона и безумно расхохоталась. Возможно, она всё-таки сошла с ума. Это печальный факт, хоть и закономерный. Люциус Малфой ничего не ответил, лишь слегка брезгливо наморщил свой нос. Запах в камере стоял ужасный. Ванную для пленников никто не ставил. Возможно и зря. Вид грязной, лохматой и, чего греха таить, вонючей грязнокровки вызывал у него приступ тошноты.       — Вставайте, мисс Грейнджер. Вам пора. — холодно сказал мужчина, чуть отходя от двери, жестом приглашая девушку выйти.       — Куда? — Гермиона хотела, чтобы голос её был твёрдым и храбрым. Вышло лишь жалкое подобие. Она уже свыклась с тем, что её бросили гнить тут до конца её дней. Но сейчас...она поняла — к пыткам и насилию она не была готова. Лучше бы про неё и правда забыли.       — Как куда? Завтра начинается учебный год. Пора возвращаться в Хогвартс.