Обычайные сказки

На перекрестке семи дорог, где вековая пыль взметалась из-под колес проезжающих телег, а воздух густо пах свежим хлебом, жареным мясом и дорожными приключениями, стояла старая харчевня. В ее уютном, прохладном подполе, среди мешков с мукой, бочонков с соленьями и пьянящего аромата пряностей, жил маленький мышонок со своей мамой. Та была была особо отважным, даже дерзким грызуном. Она не таилась по углам, выжидая упавшую крошку. Нет, она совершала набеги на хозяйские припасы с бесстрашием пиратского капитана, штурмующего груженый золотом галеон. Но терпение хозяев, как и мешок с лучшей пшеничной мукой, не было бездонным. Однажды подпол ощетинился пружинами зловеще щелкающих мышеловок, а вскоре по дощатому полу тяжело зашагал новый страж — огромный, полосатый и невероятно толстый котище. Хозяева кормили своего мышелова на убой, и гоняться за какой-то серой мелочью ему было совершенно неохота. Он лишь изредка, для порядка, выходил на середину подпола, потягивался, демонстрируя мышиному народцу свои внушительные когти и острые клыки, после чего с чувством исполненного долга удалялся дремать. Мама-мышь, однако, урок усвоила сразу. Ее набеги стали тихими и скромными, она брала лишь крохи, почти незаметно, чтобы прокормить себя и сына. Хозяева же нарадоваться не могли на своего кота-охранника. Они устроили ему под лестницей мягкую лежанку с пуховой подушкой и баловали свежим молоком и густой сметаной. От такой жизни котяра окончательно обленился. Он лишь лениво шипел на мышей, чтобы не забывали, кто в доме хозяин, и переворачивался на другой бок. Но однажды случилась беда. Старенькая, подслеповатая мама-мышь в сумерках не заметила хитроумно поставленную ловушку и угодила прямо в нее. И мышонок остался один. Поначалу он горевал, забившись в самый дальний угол за бочкой с квашеной капустой. Он плакал так тихо, что его слезы тут же впитывались в сухую древесную пыль. А потом в его маленьком сердце проснулся бунтарь. Одиночество и тоска толкали его на подвиги и проказы. Он не столько ел, сколько портил, вымещая свою боль на безмолвных припасах. Прогрызет мешок с зерном — и золотой ручей сыплется на пол. Опрокинет крынку с молоком — и белая лужа медленно растекается по доскам, впитываясь в щели. А однажды, в приступе особого отчаяния, он умудрился стащить кусок колотого сахара и бросить его прямо в бочку с солеными огурцами, испортив весь хозяйский запас. Этого кот стерпеть уже не мог. Нарушение порядка — это одно, но порча святая святых, хозяйской закуски, — это уже бунт на корабле! Он подкараулил маленького вредителя, и в один миг мягкая, но тяжелая, как мешок с фасолью, лапа прижала тонкий мышиный хвостик к полу. — Попался, браконьер! — грозно пророкотал кот, и его голос, казалось, заставил дрожать паутину в углах. Мышонок зажмурился от ужаса, готовясь к худшему. Сердечко колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и укатится под бочку, как горошина. И тут от всепоглощающего страха с ним случился конфуз — под ним медленно расплылась маленькая, предательская лужица. Кот брезгливо поморщился и, отдернув лапу, деликатно ее отряхнул. — Фу, какой ты... вонючий трусишка! Обида в мышонке пересилила страх. Он распахнул свои черные глазки-бусинки и пискнул так громко, как только мог: — Если не собираешься меня есть, я за собой уберу! Кот фыркнул, усаживаясь на задние лапы и окружив себя спереди хвостом, как делают все коты, когда не хотят спорить и готовы решить вопрос миром. — Слушай сюда, хвостатый, - сказал кот. - Я вижу, как ты горюешь. Но это не повод портить добро. Прекрати безобразничать! Бери аккуратно, ровно столько, сколько тебе нужно. И тогда я тебя даже когтем не трону. Клянусь своей лучшей подушкой. Но мышонок вдруг набрался наглости. Горе придало ему смелости. — Этого мало! — заявил он, притопнув лапкой. — Мамы больше нет, и мне некому рассказывать сказки на ночь. Я не могу уснуть, меня грызёт тоска, вот и мне хочется все время что-нибудь грызть! Кот задумался, почесав ухо задней лапой. Он вспомнил, как сам был котенком, как его мама-кошка вылизывала его шершавым языком и мурлыкала песни о лунных дорожках и мышиных королях. А ведь и правда, жалко дурачка. — Хорошо, — неожиданно для самого себя согласился он. — Приходи вечером ко мне на подушку. Буду мурлыкать тебе самые лучшие кошачьи сказки. — А ты меня точно не съешь? — с сомнением переспросил мышонок, все еще не веря своему счастью. Толстый котяра картинно зевнул, показав розовый, как лепесток, язык. — Честно говоря, мышей я терпеть не могу, - признался он. - Вы невкусные и шерсть в зубах застревает... Вот сыр или сметана — совсем другое дело! Это я люблю. С того дня у них завелся уговор. Каждый вечер, когда в харчевне затихали голоса последних посетителей, маленький мышонок приносил коту крошечный, с ноготок, кусочек сыра, потихоньку стащенный из кладовой. Он бесшумно забирался на пуховую подушку, сворачивался калачиком у самого носа усатого-полосатого котищи и засыпал под его умиротворяющее, глубокое мурлыканье. В этой кошачьей песне слышался и шум ветра в печной трубе, и шелест осенней листвы за окном, и скрип старых половиц, и тихий треск догорающих в очаге поленьев. Мышонку снились добрые сны, в которых его мама махала ему лапкой с огромной сырной головки луны. А хозяева только диву давались, почёсывая в затылке: — Что за сыр стали делать - сохнет прямо на глазах! Не то, что в старые добрые времена... Можно подумать, что у нас снова мыши завелись! Они и не догадывались, что мыши на самом деле не очень-то и любят сыр. Зато их хлебом не корми, а дай послушать на ночь добрую, мурлыкающую сказку. Особенно если ты маленький, одинокий мышонок, нашедший большого и теплого друга.