Искра под дождём

Большой зал, неделя СОВ, раннее утро

Над столами висело напряжение, густое, как тыквенный сок после третьей кружки. Студенты шестого курса выглядели так, будто их одновременно накормили бледными поганками и заставили танцевать чечётку перед драконами. Никита Сарновский сидел за гриффиндорским столом и тупо смотрел в свой конспект по зельеварению. Буквы плыли. И не потому, что он не выспался — а потому, что на соседнем столе, за сине-бронзовой мантией, Коля Угожаев что-то писал своим аккуратным почерком, и Никита никак не мог сосредоточиться на зельях, когда мог сосредоточиться на Коле. — Если ты не перестанешь на него смотреть, — сказал сидящий рядом Женя Семененко, — твой котёл взорвётся от недостатка внимания. — Он не взорвётся, — буркнул Никита. — Я вообще сегодня не беру котёл. — Тогда твой пергамент взорвётся. Или твои чувства. Смотри, Марк, он покраснел. Марк Кондратюк, жующий тост с видом человека, которому плевать на СОВ, лениво поднял голову: — Саровский всегда краснеет, когда смотрит на Угожаева. Это уже медицинский факт. Профессор Москвина могла бы написать диссертацию. — Я не краснею! — рявкнул Никита. — Краснеешь, — раздался спокойный голос за его спиной. Никита обернулся. Коля стоял с двумя чашками кофе в руках. Одну он протянул Никите. — Ты забыл свою кружку в когтевранской гостиной, — сказал Коля с лёгкой улыбкой. — Я там не был сегодня, — растерянно ответил Никита. — Значит, забыл вчера. На всякий случай, я принёс. Женя и Марк переглянулись с выражением «это безнадёжно». Никита взял кружку, пальцы на секунду соприкоснулись, и он почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, не имеющее отношения к кофе. — Спасибо, — сказал он тихо. — Ты будешь сдавать зельеварение после обеда, — напомнил Коля. — Профессор Тутберидзе не принимает отговорок. — Я знаю. — Тогда удачи. И не взрывай ничего. Коля вернулся за свой стол. Никита смотрел ему вслед, пока Женя не щёлкнул пальцами у него перед носом. — Ты в порядке? — Я влюблён, — прошептал Никита. — Это хуже, чем любое зелье.

***

Коридор перед классом зельеварения, после обеда

Миша Шайдоров и Влад Дикиджи стояли у двери последними. Влад нервно крутил в руках перо, которое уже успел сломать. Миша держал его за руку и тихо говорил: — Ты знаешь все ингредиенты. Ты умеешь варить Оборотное зелье быстрее, чем я читаю инструкцию. Всё будет хорошо. — А если я перепутаю корень мандрагоры с корнем подсолнуха? — спросил Влад. — Тогда твой котёл начнёт петь оперу, и Тутберидзе будет в восторге, — серьёзно ответил Миша. — Она любит оригинальность. Влад фыркнул, но улыбнулся. Миша на мгновение прижался губами к его виску — быстро, почти незаметно. — Иди. Я после тебя. Влад кивнул и вошёл в класс. Следующая дверь открылась, и оттуда вышел Илья Малинин — бледный, но собранный, как всегда. Петя Гумменик ждал его у стены. — Ну как? — спросил Петя. — Я не провалился, — ответил Илья. — Но и не блеснул. — А Тутберидзе что сказала? — Сказала: «Приемлемо, Малинин. Но вы могли бы лучше». Это комплимент. Её комплименты. Петя рассмеялся и взял Илью за руку. Тот не отдёрнул — после экзаменов он позволял себе такие слабости. — Пошли в Большой зал. Там, говорят, Плющенко устроил показательное выступление на коньках в честь окончания СОВ. — Серьёзно? — Он каждый год это делает. В этом году обещал четверной тулуп. Илья чуть заметно улыбнулся — настоящей, не слизеринской улыбкой, и Петя почувствовал, что сдал экзамен жизни.

***

Квиддичное поле, суббота, финал сезона

После СОВ наступило время квиддича. Матч между Гриффиндором и Слизерином обещал быть жарким. Трибуны ломились от зрителей. На гриффиндорской стороне развевались красные флаги. Никита Саровский, загонщик, нервно крутил биту. Рядом с ним в воздухе парил Коля — на этот раз не как игрок, а как зритель, сидящий на трибуне Когтеврана, но Никита всё равно чувствовал его взгляд. — Внимание! — голос комментатора (им неожиданно оказался Алексей Ягудин, декан Когтеврана, который умудрился подкупить Ирину Роднину) разнёсся по полю. — Сегодня у нас финал! Гриффиндор против Слизерина! Я, как беспристрастный эксперт, надеюсь увидеть много красивых манёвров и желательно ни одного падения с метлы, потому что писать рапорт потом мне! Деканы сидели на почётной трибуне. Тутберидзе с каменным лицом смотрела на своих слизеринцев. Соколовская сжимала флаг Гриффиндора. Дайнеко поливала кактус (она брала его с собой везде). Плющенко сидел с блокнотом и записывал технику полётов. — Начали! — крикнула Ирина Роднина, и её голос прозвучал так властно, что даже бладжеры замерли на секунду. Игра была жестокой. Слизерин вёл с отрывом в тридцать очков, когда снифф наконец заметил Петя Гумменик — ловец Гриффиндора. Он ринулся вниз, почти касаясь метлой земли, а за ним — ловец Слизерина. — Он поймает! — заорал Марк Кондратюк с трибуны. — Не вопи, ты мешаешь! — крикнул Женя, но сам вцепился в Марка так, что тот охнул. Петя летел быстрее ветра. Пальцы вытянулись… и в последний момент он схватил золотой снифф! Гриффиндор выиграл. Трибуны взорвались. Петя поднял снифф над головой, а потом спрыгнул с метлы прямо в объятия Ильи Малинина, который, оказывается, уже стоял внизу — нарушая все правила, покинул слизеринскую трибуну и прибежал на поле. — Ты ненормальный, — сказал Илья, но не отстранился. — Знаю, — ответил Петя и поцеловал его. Прямо на поле, перед всей школой, перед деканами и Плющенко, который тут же записал это в блокнот. Слизеринцы возмущённо загудели. Но Илья лишь крепче обнял Петю. Над полем разнёсся голос Ягудина: — А вот это я называю драматичным финалом! Десять баллов Гриффиндору за смелость! И десять баллов Слизерину за умение проигрывать красиво! Тутберидзе прикрыла глаза и прошептала: — Ягудин, я вас убью. — Попробуйте, Этери Георгиевна! — весело отозвался тот.

***

После матча, раздевалка Гриффиндора

Никита сидел на скамье и стягивал щитки. В раздевалку, никого не спросясь, вошёл Коля. — Здесь только для гриффиндорцев, — устало сказал Никита. — Я когтевранец, мы не признаём границ, — Коля сел рядом. — Ты сегодня отлично отбил три бладжера. Я считал. — Ты считал? — Я всегда считаю, когда ты играешь. Это единственный способ не смотреть на тебя слишком откровенно. Никита замер. Потом медленно повернулся к Коле, всё ещё в потной форме, с растрёпанными волосами и синяком под глазом. — Знаешь, — сказал он, — я сегодня чуть не упал с метлы, потому что ты мне помахал. — Я знаю, — Коля улыбнулся. — Поэтому я больше не машу. Только считаю. Никита рассмеялся — громко, по-гриффиндорски, — а потом потянулся к Коле и поцеловал его, пахнущего чаем и старыми книгами, такого неправильного для этой грязной раздевалки и такого родного. — Люблю тебя, — прошептал Никита в губы. — Я тоже, — ответил Коля. — А теперь одевайся, а то Соколовская придёт и снимет очки за непотребство. — Стоило того.

***

Пуффендуйская гостиная, вечер

Матвей Ветлугин и Глеб Лутфулин сидели у камина. Вокруг сновали пуффендуйцы, но никто не обращал на них внимания — все привыкли, что их Матвей встречается со слизеринцем, который приходит в жёлто-чёрную гостиную с гордо поднятой головой. — Ты сегодня не сдал зельеварение? — спросил Матвей. — Я его сдал, — ответил Глеб. — На «выше ожидаемого». Тутберидзе была в шоке. — Ты готовился? — Я готовился ради того, чтобы ты мной гордился. Матвей покраснел и уткнулся Глебу в плечо. Глеб осторожно погладил его по волосам — грубые слизеринские пальцы, но такие нежные, когда дело касалось Матвея. — Ты мой герой, — прошептал Матвей. — Нет, — Глеб поцеловал его в макушку. — Это ты мой. Потому что терпишь меня и мои вечные ручки, которые я у тебя ворую. — Я специально их оставляю, — признался Матвей. — Что? — Чтобы ты приходил за ними. И за мной. Глеб замер. А потом расхохотался — редкостное зрелище. — Ветлугин, ты гений интриги. — Пуффендуйцы не глупые, — улыбнулся Матвей. — Мы просто добрые. Они поцеловались под треск камина, и никто из пуффендуйцев даже не оглянулся.

***

Башня астрономии, ночь

Там, где всё начиналось, Петя и Илья смотрели на звёзды. Снифф, пойманный Петей, лежал у них между ними — золотой, тёплый, смешной. — Ты сегодня поцеловал меня при всех, — сказал Илья. — Теперь вся школа знает. — А раньше не знала? — Догадывалась. Но теперь — знает точно. И моя декан. И твоя декан. И Плющенко, который, кажется, всё записывает. — Плющенко ведёт хронику школьных романов, — засмеялся Петя. — Говорят, у него уже три тома. Илья взял его за руку. — Знаешь, я раньше боялся. Не потому, что стыдно. А потому, что боялся, что ты устанешь от моей скрытности. — Илья, — Петя повернулся к нему. — Я готов ждать тебя хоть вечность. Но лучше не надо вечности. Давай просто завтра встретимся на завтраке и снова поцелуемся. При всех. Илья молчал секунду, а потом сказал: — Договорились. И это было лучшее обещание, которое они когда-либо давали друг другу.

***

Большой зал, воскресный завтрак

Шесть пар сидели за разными столами, но как будто вместе. Взгляды пересекались, улыбки летали над головами, и даже профессор Соколовская не делала замечаний. Алексей Ягудин за столом Когтеврана показывал студентам, как правильно вращаться на месте без метлы. — Декан, вы ненормальный, — сказал ему кто-то. — Спасибо, я стараюсь, — ответил Ягудин. Этери Тутберидзе подошла к нему и прошептала: — Ещё одно выступление, и я отправлю вас на уборку подземелий. — А вы признайте, что четверной аксель возможен! — Нет. — Тогда я буду выступать снова. Вероника Дайнеко, сидевшая рядом, вздохнула и незаметно подсунула Ягудину кактус — чтобы успокоился. Кактус был колючий, но Ягудин взял его с благоговением. Евгений Плющенко прошёлся между столами на коньках (да, он принёс их с собой) и громко объявил: — Прошу соблюдать тишину! Влюблённые — целуйтесь тихо. Остальные — учитесь. У нас через месяц выпускные экзамены. — Евгений Викторович, вы сами только что проехали на коньках по мраморному полу, — заметил Миша Шайдоров. — Это искусство. А вы просто завидуете, — ответил Плющенко и уехал в сторону библиотеки. Никита посмотрел на Колю. Коля посмотрел на Никиту. Вокруг шумел Хогвартс — древний, полный магии и глупых влюблённых подростков, которые не боялись целоваться на глазах у деканов, потому что любовь оказалась сильнее любых правил. — Сдадим эти экзамены, — сказал Никита. — Сдадим, — согласился Коля. — А потом — лето. Что ты будешь делать без меня два месяца? — Готовиться к седьмому курсу, — серьёзно ответил Никита. — И писать тебе каждый день. — Я буду ждать. Они улыбнулись друг другу, и в этом мире, где была магия, квиддич, строгие деканы и библиотекарь на коньках, самым волшебным всё равно были они — просто люди, которые нашли друг друга.