discrete volume of control

исход В том же — новом, ветхом и безвременном — месте, туманном и белом, ждёт поезд. Поезд, что не идёт никуда. Стоит Гарри в него сесть — и это будет означать конец. Больше не будет больно. Дверь открыта. Вагон манит. Горе поднимается медленно, как прилив, заполняя пустоту между рёбрами, узелки в лёгких. Проще всего на свете было бы позволить себе утонуть. Да и не похоже, чтобы в этот раз его кто-то ждал, вернись он обратно. Он уставился в дверной проём. Не может заставить себя сделать шаг. Должно быть что-то ещё. Должно быть что-то, что под силу лишь ему одному.

***

наши дни Полог вокруг кровати Тома плотно задёрнут, а Заглушающие Чары окутывают их, создавая островок приглушённого уединения. Уже глубокий вечер, и Том, обессиленный, лежит в постели. Убийство Василиска — нешуточный подвиг, но развлекать толпу после оказалось ещё хуже. Каждый дюйм его тела — будто один сплошной синяк. Лицо болело от безупречной улыбки, которую приходилось держать чересчур долго, словно по челюсти ударили молотком. Гарри проскальзывает в поле зрения и втискивается на своё излюбленное место под простыни. Он сворачивается калачиком у бока Тома — ощутимый, весомый, успокаивающий. Его жёсткая чёрная шерсть касается руки Тома — щекотно, но Том не даёт себе труда шевельнуться. «Спасибо за сегодня», — говорит Гарри. — За что же? «Ну… мировое господство, наверное, сложнее без Василиска». Том издаёт смешок. Мировое господство. Как у Гарри только получается выставлять это такой мелочью? — У нас был уговор. Мне не нужно твоё занудное чувство вины из-за того, о чём ты меня попросил. Гарри тычется холодным мокрым носом в лицо Тома. Тот рефлекторно поднимает руку, чтобы оттолкнуть его. — Прекрати, — ворчит он. «Тогда позволь мне, чёрт возьми, сказать спасибо». Неприкрытая эмоция в глазах Гарри почти ошеломляет. Облегчение. Радость. Мощное чувство сопричастности. Словно нет другого места, где Гарри хотел бы сейчас оказаться. Том с изумлением обнаруживает, что чувствует то же самое — до такой степени, что в постели вдруг становится слишком жарко. К счастью, слишком темно, чтобы Гарри заметил, как он покраснел. Он борется с желанием скинуть с себя простыни и выдать себя. Одно это мгновение почти искупало весь день. — Не обольщайся, — усмехается он. — Она стала обузой после стольких лет в изоляции. И всё же на губах проскальзывает лёгкая улыбка. «Ага, ну, я знаю, как сильно ты…» — Гарри замолкает, подёргивая ушами в поисках нужного слова. — «Как сильно тебе нравятся змеи. И, в смысле, я же не дурак. Ты весь день какой-то дёрганый. Выглядишь сейчас чертовски хреново». — Вовсе нет, — тут же возражает Том. «Вообще-то», — тон у Гарри сухой, — «по части уныния и тоски ты бы сейчас дал Плаксе Миртл сто очков вперёд». Рука Тома на миг сжимается в шерсти Гарри, но он заставляет себя расслабиться. — Миртл? Ты меня оскорбляешь. «Том. Ты пять минут пялился в стену перед ужином». — Я думал. «Ты хандрил». Том ощетинивается. — Я не хандрю. Гарри недоверчиво фыркает, но, к счастью, оставляет эту тему. Медленно, пока дюжина вздохов сменяется другой, Том расслабляется. Наконец Гарри подвигается ближе. Мягкий тычок в рёбра: попытка привлечь внимание. Том опускает взгляд. «Она была чертовски здоровенной змеюкой, и она тебе нравилась. Тебе можно и пораскиснуть». — Гарри морщит морду. — «Хотя я не жалею, что её больше нет. Без обид, но лично у меня со змеями не ладилось». — Заметив любопытный взгляд Тома, он весело добавляет: — «И нет, я не буду вдаваться в подробности». Тому отчаянно хочется, чтобы Гарри каждый раз вдавался в подробности. Он жаждет узнать его прошлое так, как умирающий от жажды жаждет воды — безоглядно, отчаянно, почти без капли достоинства. «Для меня очень много значит, что ты никого не ранил». Гарри меняет тему, прежде чем Том успевает задать вопрос. Разочарование скапливается на языке горьким привкусом, делая слова колкими. — Моё тысячелетнее наследие от самого Салазара Слизерина обезглавили, освежевали и распродали по частям. Большинство сочло бы это немалым уроном. В голосе звучит больше чувства, чем он намеревался, и рот его захлопывается, прежде чем он успеет опозориться ещё больше. «Мерлин, я не это имел в виду. Я просто…» — Гарри умолкает, недовольно рыкнув. — «У меня коряво получается». — Немного. Гарри фыркает. «Прости. Спасибо. Ты сегодня хорошо поработал». Губы Тома кривятся в усмешке. — Я всегда справляюсь. Он снова принимается мягко прочёсывать пальцами жёсткую шерсть Гарри. Василиск склонила перед ним голову. Нарекла его Наследником. Уступила его уговорам и удалилась на покой. А затем, в своём неприкрытом предательстве, убила Уоррен. По правде говоря, она принадлежала голоду ещё до того, как стала принадлежать ему. Договориться с ней было бы невозможно. Его пальцы находят тёплый металл аргентумного ошейника и проводят по нему раз, другой. В памяти ярко всплывает ночь, когда он наконец завоевал своего Грима. Гарри в дверном проёме — дикий, свободный, с обнажёнными клыками, а жар ярости защитника волнами исходит от него. Его сводящая с ума жилка непокорства. Его готовность рычать на Тома ради незнакомцев. Защитник до мозга костей. Пусть и основанные на заблуждениях, намерения Гарри всегда сводились к помощи Тому. И хотя неодобрение Гарри утомительно, его редкие вспышки неповиновения сносить куда легче, чем ложь Василиска. Предателя Том не потерпел бы. Гарри легко устраивается рядом, сопя и используя Тома вместо подушки. По-хорошему, Том должен был бы чувствовать триумф. Герой Хогвартса, как и было задумано. Воплощённый Наследник Слизерина. Но трудно наслаждаться чем-либо из-за пустого привкуса утраты. Он делает сдавленный вздох и проводит рукой по макушке Гарри. Пушистые хохолки у ушей дёргаются, и уши автоматически прижимаются, когда приближается его рука. Мягкость, обманчиво скрывающая его силу. Если не радость, то хотя бы это у него есть. Покой. — Теперь я получу свою награду? — тихо спрашивает Том. — Я убил её, как мы и договаривались. Гарри шевелится, зелёные глаза следят за ним в темноте. В его взгляде проскальзывает осторожность. «Убил», — медленно позволяет Гарри. Мгновение похоже на каплю росы, что едва держится на кончике листа, готовая вот-вот сорваться и вернуться в землю. — Тогда расскажи мне, как ты стал Гримом, — говорит Том. Дыхание Гарри остаётся ровным, но Том чувствует подспудное недовольство. «Уверен, что хочешь именно эту награду? Я позволю тебе передумать, если хочешь. Услуга или, может, один из твоих извращённых экспериментов…» — Нет. Гарри — ужасное, упрямое создание, но он — целиком и полностью Тома. — Я хочу знать о тебе больше. Это то, чего Том заслуживает. Гарри долго молчит. Тишина тянется между ними, как ириска, но Том подавляет желание надавить. В подобных вещах Гарри, как правило, честен. Договорённости. «Это невесёлая история», — наконец говорит Гарри. Что-то возбуждённо дёргается у Тома под рёбрами. Наконец, первая из многих тайн, за которыми он гнался все эти годы. Ему было плевать, хорошая она, плохая или до ужаса скучная; хотя он сомневался, что хоть что-то, связанное с Гарри, может быть скучным. — Ничего страшного, — говорит Том. — Я хочу её услышать. Гарри издаёт тихий, жалобный скулёж. «Я и сам не всё до конца понимаю…» Пальцы Тома на мгновение замирают в шерсти Гарри, но затем он, успокаивая, возобновляет поглаживания. — Расскажи мне. «Это была цена. Я заплатил её, чтобы быть здесь». Том ждёт продолжения. Ничего. — Тебя прокляли? «Нет». Том хмурится. Немногое, кроме проклятий, способно превратить человека в зверя. Он вертит эту загадку в уме. Цена, а не проклятие. Значит, не случайность, а выбор. Для его разума это различие было ясным и, возможно, куда более красноречивым, чем предполагал Гарри. — Всё ещё довольно туманно, — замечает Том. «Ага, ну. Это всё, что ты получишь». Том плотно сдерживает раздражение. Выпусти он его наружу, и Гарри замкнётся ещё плотнее. — Ты заплатил цену, чтобы быть здесь, — повторяет Том. — Здесь. То есть со мной. Гарри сердито фыркает. «Догадки считаются за вопросы». — Но я прав? Молчание Гарри натянуто. Затем: «Достаточно близко, полагаю». Удовлетворение пульсирует в венах Тома. Терпение принесёт ему ответы, один за другим. — И когда ты стал Гримом, ты потерял что-то ещё? Кроме тела. И магии. Разум Гарри холодеет. Возможно, Том надавил слишком сильно. «Всё», — наконец говорит Гарри. — «Я потерял всё». — Только чтобы быть со мной? — озадаченно спрашивает Том. — Мне следует быть польщённым или обеспокоенным твоим здравомыслием? Не могу представить, чтобы кто-то пошёл на такую сделку. «Тогда и не пытайся представить. Ты всё равно не поймёшь, даже если постараешься», — зелёные глаза Гарри ярко светятся — два провала, в которых клубятся вихри зазубренной злобы. — «Смысл жертвы». Том хмурится. — Я бы понял, — настаивает он. — Если бы ты просто сказал мне правду. «Нет. Брось эту тему, Том». — Но это же касается меня, не так ли? «Я сказал. Брось. Её», — воздух колеблется от силы ответа Гарри. — «Ты уже получил свою награду». Том знает, что не стоит настаивать, но не может удержаться от вопроса, который так и рвётся наружу. Гарри уже пошёл на несколько уступок и явно на взводе, но, может, Тому удастся выжать ещё одну. — Ещё один вопрос, — вкрадчиво говорит он. — Всего один, и я отстану. Гарри настороженно смотрит на него. «Какой?» — Ты можешь умереть? Что-то сложное мелькает на морде Гарри. Затем он отворачивается, его настроение резко меняется, словно захлопываются ставни. «Всё умирает, Том». — Не увиливай от ответа. Гарри неуютно ёжится. «В этом обличье? Вероятно. Не знаю. Я не пробовал», — что-то тёмное мелькает на его морде, но тут же исчезает. — «Да и не стал бы». Ответ Гарри одновременно уклончив и слишком виноват. Это подразумевает, что он определённо думал об этом — возможно, часто. Чувство, сжимающее горло Тома, сродни страху. Его не должно удивлять, что у Гарри есть тяга к смерти. Гарри принимает большую часть жестокости Тома не моргнув глазом, так что можно лишь вообразить, какие ужасы живут в его памяти. Если уж на то пошло, кошмары Гарри и его порой отсутствующий взгляд напоминают Тому израненных ветеранов, что призраками слонялись по улицам Лондона. Но неужели Гарри участвовал в Первой мировой войне? В войне магглов? Это не имело никакого смысла. И Том ненавидит себя за то, что понимает — лучше не спрашивать. А ещё есть вторая проблема, связанная с его превращением. Большинство магических существ не отличаются долголетием. Средний Фестрал живёт не дольше маггловской лошади. Будь Гарри настоящим волкодавом, в его возрасте он был бы уже на пороге смерти. Если повезёт, превращение в Грима не стоило ему лет человеческой жизни, но такое не исключено. Они оба так мало знают о состоянии Гарри. — Тогда не будем это проверять, — тихо решает Том. Он смотрит вверх, на изумрудный полог кровати, блуждая мыслями. — Ты знаешь, что тогда случилось с настоящим Гримом? «Понятия не имею. Может, я занял его место. Может, и нет. Мне при превращении как-то не выдали "Руководство для Начинающего Грима"». Губы Тома изгибаются в кривой усмешке. — Это было более чем очевидно. «Как будто ты бы справился лучше на моём месте», — язвительно отвечает Гарри. — На моих лапах, — поправляет Том, и Гарри лишь закатывает глаза. Они лежат неподвижно мгновение, Том смотрит на Гарри, а тот — в ответ. Медленно, разум Гарри оплетает тоскливое чувство. «Как думаешь, возможно ли вернуть моё тело?» — Да, — просто говорит Том. — Разумеется, это будет нелёгкой задачей. Превращение волшебника в Грима — случай неслыханный. О Гримах в принципе почти ничего не известно. Вероятно, я — главный эксперт в этом вопросе просто в силу того, что встретил тебя. «Тогда почему ты так уверен?» — Потому что у магического воздействия всегда есть магическое противодействие. Нужное контрзаклятие существует. Гарри фыркает. «Самоуверен как всегда. Ты мне напоминаешь…» Канал связи между ними резко обрывается, словно с грохотом захлопываются ворота замка. Настроение Гарри становится угрюмым. Тот же кислотный привкус, который Том иногда ощущает, когда Гарри пробуждается после тяжёлого сна и ещё не вполне ориентируется в реальности. — Кого? — подталкивает Том. Он многозначительно пихает Гарри ногой, но тот не отвечает. Уголки губ Тома недовольно опускаются. — Неужели ты не понимаешь, что больше информации о причине твоего превращения помогло бы найти способ его отменить? В нынешней ситуации проще выжать кровь из камня. Медленно ворота поднимаются. Гарри отвечает сухо: «Ты и без моих секретов достаточно опасен, спасибо». — Да. Какие же чудовищные преступления нужно совершить, чтобы застрять в теле Грима? — дразнит Том. Рычание Гарри в лучшем случае нерешительное. «Тебе едва исполнилось шестнадцать, а ты уже убил девочку. Не тебе говорить мне о чудовищности». — Я должен стыдиться? «Да!» — Темперамент Гарри вспыхивает, окатывая жаром. — «Ты ужасен!» — Но ты всё ещё здесь, не так ли? Просто не можешь оставить меня в покое. «Мерлин упаси, чтобы кто-то позволил тебе делать всё, что вздумается». Том хмыкает, и любопытное тепло сворачивается в груди. Гарри и впрямь часто позволяет ему делать всё, что вздумается. Его «красная черта», похоже, проведена ровно на «хладнокровном убийстве» — и ни на гран раньше. Не то чтобы Том собирался на это указывать. «Так», — говорит Гарри, — «что ты хочешь взамен? За помощь мне». — Ничего, — просто отвечает Том. — Считай это ответной услугой. «Серьёзно». — Да, за помощь мне. — Том переворачивается, ложится на спину и снова смотрит на полог. Он ухмыляется. — Теперь, если бы только один Грим рассказал мне больше о… Гарри тычется холодным, мокрым носом в руку Тома, явно перебивая. Том переводит взгляд на Гарри и видит, что тот явно раздосадован. «Не-а. Твоя очередь». — Я не знал, что у нас обмен, — сухо отвечает Том. «Ну, теперь знаешь», — говорит Гарри. — «Расскажи мне о своей семье». — О моей семье? — с неподдельным удивлением спрашивает Том. «Ты ведь нашёл их, да? Когда построил в библиотеке целую гору из книг о малоизвестных семьях и нашёл свой волшебный дом». В тот день Гарри проявлял необычный интерес. — Да, — говорит Том. — Морфин Гонт, мой дядя, скорее всего, всё ещё проживает в Литтл-Хэнглтоне. «Ты собираешься навестить их?» — Этим летом, — подтверждает он. Хвост Гарри дёргается — от волнения, раздражения или и того, и другого. — Я спланировал маршрут, но чтобы добраться туда, придётся потрудиться. Эмоцию, кружащуюся в призрачно-зелёных глазах Грима, на удивление трудно прочесть. Том хмурится, внезапно почувствовав неуверенность. Неужели Гарри знает что-то, чего не знает он? «С семьёй всё непросто», — осторожно говорит Гарри. — «Они могут быть удивительными, ужасающими и всем, что между. Но не всегда получаешь то, на что рассчитываешь». — Очаровательный совет от того, кто отказывается хоть что-то рассказать о своей собственной семье. Гарри легонько прикусывает его пальцы в знак упрёка. «Я просто не хочу, чтобы ты разочаровался». Гарри беспокоится о Гонтах? Или это более общее опасение? — У меня нет никаких ожиданий, — легко лжёт Том. — Это сбор информации, не более. Нужно знать, откуда ты пришёл, чтобы знать, куда идёшь. Гарри, похоже, не убеждён. Том наблюдает за медленным вздыманием и опаданием его груди. Они впадают в странное молчание, словно осталось ещё много несказанного, но ни один из них не желает первым нырять обратно в глубину. Снаружи мир тёмен и недвижим — будто у времени наконец не осталось, куда бежать. — Держу пари, ты был невероятным волшебником, — Том произносит свои слова в тишину, и оттого они кажутся ещё более хрупкими. — Умопомрачительным. Жаль, что я не мог этого видеть. Он представляет безликого человека, потрескивающего от мощи, обращающего в прах тысячи. И почему-то это кажется правдой. Он знает, сам не зная как, что Гарри не похож ни на кого, кого он когда-либо встречал или встретит. «Какая разница? Я в этом теле даже палочку держать не могу». — И этого достаточно, чтобы тебя остановить? — Том хмурит брови, раздосадованный. — Это не просто глупо, это за гранью. У тебя достаточно магии, чтобы снести город с лица земли. Наверняка ты мог бы научиться использовать её снова, с палочкой или без. «Нет, спасибо. Я бы предпочёл снова стать человеком». — Но если бы ты мог использовать свои силы Грима, — настаивает Том. Возможности разворачиваются в его сознании, бесконечные, ошеломляющие и великолепные. — Ты был бы достаточно силён, чтобы сокрушить кого угодно. Даже соперничать с Гриндевальдом. Настроение Гарри мрачнеет. «Он в последнее время притих, не так ли?» Смена темы не слишком изящна, но Том понимает, когда дверь закрывается. Он вздыхает. — Да, необычайно. «Пророк» из-за этого чуть ли не в узел завязывается. Проблеск тревоги в мыслях Гарри так остёр, что Том почти решается спросить. Но Гарри говорит первым. «Ты когда-нибудь слышал о "Сказках Барда Бидля"? Это сборник детских сказок. О трёх братьях Певереллах». Том моргает, сбитый с толку странным вопросом Гарри. — Такой не существует. «Может, ты просто её не встречал». Том издаёт оскорблённый звук, прежде чем успевает сдержаться. Щёки горят, и он борется с желанием кашлянуть или как-то иначе скрыть смущение. Он сохраняет холодный тон. — Я практически выучил наизусть все фонды библиотеки Хогвартса, и детский отдел был одним из первых, что я изучил. Говорят, сказки — краеугольный камень любой культуры, достойной изучения. То, что увлекает в годы становления, как правило, остаётся в памяти. И я никогда не слышал ни об этом сказании, будь там Бидль, Бард или кто-то ещё. Гарри сникает, его разочарование очевидно. Что-то странное колет в груди Тома, и он чувствует потребность это унять. — Но я знаю фамилию Певерелл, — предлагает он. — Последний Певерелл умер несколько веков назад. «Только формально. У них на сегодняшний день много потомков». — Ты один из них? — не удержавшись, подначивает Том. «А ты бы хотел знать, не так ли?» Это не совсем отрицание. Пульс Тома учащается, забившись по-кроличьи. Что, если Гарри — Гонт? Это стало бы изящным объяснением, почему он пришёл за Томом. Брат? Едва ли. Возможно, по линии Морфина — кузен? Том заставляет себя сохранять небрежный тон. — Почему ты спрашиваешь? Что такого особенного в этой детской книге? «Почему бы и нет? Может, я ищу сказку на ночь, чтобы рассказать тебе», — отвечает Гарри, явно уклоняясь от вопроса Тома. Том снова вздыхает и старается не чувствовать себя слишком разочарованным. — Я едва ли ребёнок. «Ты, может, и выглядишь взрослым, но всё ещё считаешь, что ты слишком хорош для приятных, совершенно нормальных человеческих вещей». Лицо Тома вспыхивает. — И я так полагаю, Грим, который преследовал меня годами, всё знает о нормальности. «Это не было преследованием», — возражает Гарри. Его хвост возбуждённо метёт под простынёй, время от времени вздёргивая её. — Тогда как бы ты назвал слежку за мной, предположительно, круглые сутки, на протяжении многих лет? «Ладно, ну, это…» — Гарри с досадой сует полморды под подушку. — «Я бы выразился немного иначе. Но, правда, на то была веская причина. И только с тех пор, как тебе исполнилось десять». Нелепое создание. Том сохраняет совершенно нейтральное выражение лица. — Это тогда ты стал Гримом? «Ага». Значит, он должен знать, что Том творил вещи и похуже, чем с Уоррен. — Я очарован тем, что ты месяцами смотрел, как я мучаю сирот, и ни разу меня не остановил. Чувство вины Гарри обрушивается на Тома, как волна — и это совершенно сбивает с толку. Том ведь стёр им всем память. О чём тут вообще можно сокрушаться? Эмоции Гарри беспокойно бурлят, и лёгкое настроение, царившее ранее, сменяется холодком, словно они вышли из-под солнца в тень. «Ты был так зол каждое лето. Веришь или нет, я понимаю. Сначала я боялся, что ты их убьёшь, но я видел, что ты сдерживаешься. И я очень рад, что ты сдержался». Жадность впивается в разум Тома. Почему Гарри понимает? Из-за чего его Гриму быть таким злым? И самый важный вопрос из всех: — Потому что ты бы меня убил? Они достаточно долго ходили вокруг да около. Когда Гарри наконец отвечает, в его голосе звучит поражение. «Потому что я хочу, чтобы ты стал лучше». Это не то же самое, что «нет», но облегчение всё равно приходит, неожиданно. Том фыркает, чтобы скрыть его. — Как снисходительно. Мне не нужно становиться лучше, когда я и так лучший. «Ну, ты же хотел семью, не так ли?» — с лёгкой насмешкой отвечает Гарри. — «Урок первый: настоящая семья желает для тебя лучшего». Правда? Поэтому родители Тома бросили его? Поэтому Том сегодня убил своего Василиска? Странный жар извивается в груди. Он не удостаивает его ответом. Внезапный порыв зевнуть, и события дня разом накатывают на него. Веки тяжелеют. Он со вздохом закрывает глаза. — С завтрашнего дня, — устало говорит он, — я ещё раз пройдусь по всей трансфигурации. Чтобы вернуть тебе тело. — Гарри — это давление неослабевающего тепла. Всегда успокаивающее. Всегда желанное. Последний вопрос застыл на кончике языка. И когда он его задаёт, голос его тих. И даже полон надежды. — Как ты выглядел? Когда был человеком. Гарри тихо урчит. Надежда набухает в груди Тома, и он приоткрывает глаза. «Полагаю, узнаешь, если нам когда-нибудь удастся вернуть мне моё тело». — Скряга, — укоряет Том, и его дыхание замедляется. Ответ Гарри, его постоянное увиливание, ранит так, что Том не может толком объяснить. К счастью, усталость легко наваливается, притупляя боль. Его глаза снова смыкаются, и сон приходит быстро. Ему снится кровь, мечи и ярко-зелёные глаза безликого человека. Это сбивает с толку. Ему так хотелось бы иметь хоть что-то ещё, чтобы дополнить картину. Когда он просыпается, сны, к счастью, растворяются в тумане.

***

История, что обрела крылья, оказалась куда лучше всего, что мог бы сочинить сам Том, и это его немало забавляло. Юноша, которому не везло, что в поте лица трудился под невзрачной личиной магглорождённого сироты, узнал о своём истинном предназначении. Без колебаний, этот хитроумный Наследник Слизерина отважился спуститься в самые недра Хогвартса. Он, слизеринец, извлёк благородный Меч Гриффиндора и в одиночку сразил мерзейшую тварь одним ударом. Он доказал, что проницательнее самого блестящего Рейвенкло, храбрее самого безрассудного Гриффиндора и — в довершение всего — явил абсолютную верность Хогвартсу и его ученикам, как самый несгибаемый хаффлпаффец, каких только видел свет. Том Риддл. Светоч надежды. Талант, что рождается раз в поколение и является в самый нужный час. Одноклассники, что прежде держались на почтительном расстоянии, теперь с поразительной убеждённостью заявляли, что всегда знали: в нём было нечто особенное. Профессора выстраивались в очередь, чтобы замолвить за него словечко, куда бы он ни пожелал отправиться. За каждым завтраком на Тома обрушивается целая лавина писем, знаков внимания и драгоценных безделушек. Знаки его расположения, некогда не стоившие и ломаного гроша, теперь — желанный трофей. Он сохраняет мягкое и довольное выражение лица, но этот вихрь наивного, восторженного обожания наконец-то начинает унимать пустоту в груди, что ныла годами. И пока его репутация отливалась в золото, его имя тоже было увековечено в металле: буквально выгравировано на золотой табличке «За Особые Заслуги Перед Школой». Во время церемонии награждения Большой Зал преобразился. Длинные столы всё ещё на месте, но отодвинуты назад, чтобы дать толпе репортёров развернуться и запечатлеть момент со всех ракурсов. Достижение Тома, ставшее вечным. Профессора за главным столом облачены в свои самые официальные мантии, а сама награда ловит свет, льющийся из высоких окон, ослепляя сильнее, чем Том мог себе вообразить. Даже холодный взгляд Дамблдора не способен испортить ему настроение. Он пожимает руку заплаканному Диппету. Улыбается для финального снимка. Объективно, это все, чего Том когда-либо желал. Но он всё равно ищет взглядом своего Грима. Гарри, должно быть, прячется где-то в дальнем конце зала, но его аура тревожаще нейтральна, в ней нет и следа привычного шёпота жара на границе магии Тома. И это не единственная перемена. Обычно Гарри не стесняется выражать своё раздражение или скуку — то фыркнет, то бросит многозначительный взгляд, особенно когда тенью следует за Томом в библиотеку или на обходах, — но в последнее время его реакции стали плоскими. Отстранёнными. Не знай Том иного, ему бы показалось, что Гарри его избегает — или делает нечто очень на то похожее, оставаясь приклеенным к нему весь день. И всё равно это колет, ощущается как отсутствие. Словно что-то забытое, или предвкушение чего-то большего, или задача, которую нужно решить. Но с Томом никто не поделился условием. В ночь после убийства Гарри похвалил его за хорошо сделанную работу. Тогда этого казалось достаточно, но теперь — нет. Той ночью, когда Гарри лежал тёмным пушистым комком в его руках, к Тому пришла мысль, и она неприятным комом застряла в горле. Может, пустота никуда и не делась. Может, она просто изменила форму. Пока достижения и похвалы от всех прочих сыпались горой, энтузиазм Гарри иссяк, оставив на своём месте болезненные, неожиданные выбоины. Словно маленькая птица поселилась в его грудной клетке, сделала её своим домом, а Том, сам того не ведая, наполнил этот дом до краёв постыдной надеждой: что Гарри похвалит его и за это. Посмотрел бы на него с простым обожанием, будто это Том расставил звёзды на небе. Это нелогичная мысль. Желание, не поддающееся рациональному решению. Он борется, пытаясь её унять.

***

Он называет свою группу Вальпургиевыми Рыцарями. Альфард находит это название донельзя забавным. Он делает небрежный, пародийный поклон. — Ваш рыцарь в сияющих доспехах, милорд. Лишь укажите на дракона. Абраксас выглядит куда менее очарованным, но держит язык за зубами. Уже прогресс. Дважды в неделю Том встречается со своими Рыцарями в Выручай-комнате. Комната, принявшая форму огромного тренировочного зала, залита лунным светом; он, просачиваясь сквозь витражные окна, превращает серо-шиферный камень в бледную радугу. Том стоит у руля. Он делится с ними своим видением лучшего мира. Мира, где Тёмные Искусства будут процветать, а их семьи освободятся от позора. Мира, где волшебникам больше не придётся прятаться, а магглы будут знать своё место под волшебной пятой. Он рисует прекрасную мечту о мире, где магия превыше всего. Гриндевальд лишь подражает этому, но Том сделает это реальностью. А ещё он учит своих Рыцарей тому, чему не научат в Хогвартсе. Поначалу Гарри плюётся и рычит на его уроках. Он не стесняется делать это на глазах у всех, и Том даже ловит себя на том, что успокаивает Рыцарей, уверяя, что Гарри не причинит вреда. Он осмотрительно сосредотачивает уроки на практических вещах: заклинаниях и приёмах, которые спасут им жизнь в схватке с многочисленными тёмными волшебниками, набирающими силу на континенте. Примечательно, что он никогда не учит ничему, что его Грим счёл бы «слишком Тёмным». Вскоре Гарри неохотно признаёт, что учебная программа Хогвартса по Защите от Тёмных Искусств имеет свои недостатки. Том самодовольно отмечает эту победу, но ничего не говорит. Он научит их вещам потемнее, когда придёт время. Когда Гарри будет доверять ему достаточно, чтобы смотреть в другую сторону. Они прогоняют различные дуэльные упражнения, а Гарри наблюдает со стороны с явно невпечатлённым видом. Он похож на профессора, принимающего особенно удручающий экзамен. Когда Альфард и Абраксас становятся в пару, они на удивление равны по силе. Абраксас — неплохой дуэлянт, но то, чего Альфарду не достаёт в опыте, он с лихвой восполняет природной мощью. Против Тома, однако, ни о каком состязании речи не идёт. Сегодня он демонстрирует особенно отточенную последовательность приёмов: как наложить, увернуться и отразить Связывающие Верёвками Чары. Безупречно. Альфард присвистывает. Абраксас выглядит так, будто вот-вот упадёт в обморок. Неосознанно он ловит себя на том, что косится в сторону Гарри, проверяя, не изменилось ли выражение его морды. Не изменилось. Гарри лежит на скамье, его взгляд абсолютно нейтрален, пока Абраксас летит лицом в пол от Инкарцеро Тома. С каждой попыткой отразить его Абраксас всё больше суетится. Внимание Тома то и дело цепляется за Гарри, снова и снова, будто шерстяной свитер за зазубренную кору дерева. Абраксас падает на пол. Том не хочет смотреть в его сторону. И всё равно смотрит. У Гарри такой вид, будто он наблюдает, как сохнет краска. Том поворачивается к своим Рыцарям с излишней резкостью. — Снова, — говорит он. — Абраксас, следи за ногами. Одобрение Гарри не имеет значения. Том уверен в своём превосходстве. Когда он объявляет конец занятия, Абраксас уходит, не попрощавшись; плечи выдают его затаённую ярость. Гарри провожает его странным взглядом, и Тому требуется мгновение, чтобы понять: это беспокойство. И до ужаса неприятно, что в последнее время Гарри смотрит на него только с тихой, отстранённой оценкой. После того как следом выходит и Альфард, Том преображает комнату в нечто более уютное. Он опускается в кресло у камина и вздыхает. Спрашивает, обращаясь скорее к потолку: — Неужели всё так безнадёжно? Он не ждёт ответа, учитывая явное неодобрение Гарри всей этой затеи. Гарри запрыгивает в кресло напротив и поджимает под себя лапы. В камине тихо потрескивает огонь. Через мгновение Гарри фыркает. Призыв к вниманию. Том бросает на него взгляд. «Я учил таких волшебников, как Абраксас». Том навостряет уши — и тут же чувствует приступ раздражения. До чего же досадно, что его тело само собой поворачивается к Гарри, жадно ловя всё, чем его Грим готов поделиться. С другой стороны, Гарри до сих пор был подчёркнуто невовлечённым в эти занятия — присутствовал, наблюдал и демонстративно не участвовал. Это что-то новое. Вряд ли можно винить Тома за проявленный интерес. — Вот как, — говорит Том, не то чтобы спрашивая. — И когда же это было? Гарри игнорирует наживку. В его мыслях звучит осуждение. «Доброе слово сработает лучше, чем твои насмешки». Том хмыкает. Он с некоторым трудом усмиряет ту часть себя, что ощетинивается на критику. Гарри идёт на контакт. Это важно. И всё же укол ощутим. — Пять раз провалить одно и то же заклинание — это, знаешь ли, многовато, Гарри. Подозреваю, ему больше всего поможет палка. Гарри морщится. «Ему нужна уверенность. Это важно, когда кто-то смотрит на тебя снизу вверх…» — он шмыгает носом, морща его, — «…к лучшему или к худшему». — Мне не нужно их восхищение, — коротко бросает Том. — Только их мастерство. «Ну, если бы ты его подбадривал, а не размазывал по полу, может, он бы и научился чему-то». Губы Тома изгибаются в кривой усмешке. — Так же, как ты подбадриваешь меня? «Тебе», — с чувством говорит Гарри, — «ещё больше уверенности не нужно». — Но я думал, ты хотел, чтобы я стал лучше, — парирует Том. Гарри открывает пасть. Закрывает. Его хвост один раз дёргается. Он спрыгивает с кресла. «Так, ладно. Уже поздно. В постель?» — Ах, но наша кровать так далеко, Гарри. А это кресло такое удобное. Думаю, сейчас мне бы точно не помешало немного поощрения. На самом деле, меня бы особенно воодушевило, если бы ты кое-что мне рассказал. «Отвали», — рычит Гарри. Том сдерживает улыбку. — Какого ты роста, например. Или какого цвета у тебя волосы. Они тоже чёрные, как твоя шерсть? Гарри закатывает глаза с впечатляющим презрением. «Прощай, Том. Я ухожу», — и, как и обещал, разворачивается и мягко ступая удаляется. Том поднимается с кресла, изобразив на лице обиженную гримасу — на тот случай, если Гарри вдруг обернётся. Поощрение едва ли является необходимостью в хорошей педагогике, но в следующий раз можно и попробовать. Искренний интерес Гарри и его на удивление взвешенный совет теплом сворачиваются в груди Тома, словно искра из камина перескочила в ту иррациональную пустоту — её не хватило, чтобы разжечь пожар, не хватило, чтобы заполнить её. Она жгла так, что Тому хотелось лишь большего.

***

Спустя несколько недель порядок в Доме Слизерин заметно меняется. Это почти не требует от Тома прямых усилий — дети самых влиятельных семей у него в кармане, и это уже делает за него большую часть работы. Он развалился на диване в общей гостиной, широкое изумрудное сиденье — целиком в его распоряжении. Трон. На подушках лежат раскрытые книги о Тёмных ритуалах, незаметно выданные из Запретной Секции — спасибо главной библиотекарше, достаточно великодушной, чтобы закрыть глаза на проделки некоего Тома Риддла. Он лениво их просматривает. Его Рыцари сидят в креслах напротив, склонившись над низким столиком между ними. Столик от края до края завален фолиантами и заметками, и они болтают над отрывком об истории предсказаний доконфликтной эпохи, пока Том слушает. Небольшое созвездие младших слизеринцев вьётся поодаль, на почтительном расстоянии, наблюдая. Том, Альфард и Абраксас — привлекательное трио. Спутники на орбите — закономерное следствие. Том как раз направляет Абраксаса, разбирающего одну из самых толстых стопок записей, когда к ним широким шагом подходит семикурсник Джейкоб Мальсибер. Атмосфера в комнате тут же сгущается. Они почти не общались с момента прошлогоднего перелома в судьбе Тома, но он замечал, что с тех пор Мальсибер пристально за ним наблюдает. Том давно ждал подобной стычки. Было бы наивно полагать, что все в Слизерине безропотно примут его верховенство без пары-тройки драк. Он выжидающе смотрит на него поверх записей. — Ты — позор для имени Слизерина, — услужливо объявляет Мальсибер. Достаточно громко, чтобы разнеслось по всей гостиной. Разговоры вокруг затихают — а затем все подаются вперёд, прислушиваясь. — Годы насмешек, и пшик в итоге. Только и делаешь, что рассиживаешься тут, словно маленький король, — он метнул взгляд на Альфарда и Абраксаса, — со своими лизоблюдами. Провокация, но не настоящий удар. По крайней мере, пока. Мальсибер — сильный дуэлянт. Если дойдёт до драки, бой может обернуться скверно. Абраксас дёргается за палочкой, но Том останавливает его жестом. За последние пару недель Абраксас сделал огромный скачок в дуэльном мастерстве — и этим успехом Гарри невыносимо самодоволен, — и этого достаточно, чтобы его шансы на победу были пятьдесят на пятьдесят. Но Абраксас слишком импульсивен и, как всегда, беспечен в отношении последствий. У них есть зрители: больше дюжины студентов обернулись, чтобы посмотреть. Эта ситуация требует личного подхода. И произведёт должное впечатление, если удар будет сокрушительным. — Смелое заявление, — любезно произнёс Том, откладывая записи. — Не припомню, чтобы я хоть чем-то заслужил подобный гнев. Я с честью ношу имя Слизерина. — Да неужели? — скривился Мальсибер. — Скажи это Василиску, которого ты прикончил. Том изогнул бровь. — Ты ставишь под сомнение волю своего Наследника? — Ты мне не Наследник, — прорычал Мальсибер. — Ты трус, Риддл. Настоящий Наследник выпустил бы Василиска, чтобы тот завершил начатое Слизерином. Ты убил его, потому что испугался. Том подавил желание огрызнуться. Он позволил обвинению повиснуть в воздухе. — А вот тут, — проговорил он спустя мгновение, — ты глубоко заблуждаешься. Я убил её, потому что имел на это право. Она была моей, чтобы я ею владел, и моей, чтобы убить, когда мне заблагорассудится. Вот что значит владеть чем-то. Мальсибер замер. На одно застывшее мгновение слова повисли в воздухе. Затем он дёрнулся, резко потянувшись за палочкой. — Ты грёбаный псих, — выплюнул он. Том быстрее. Он выхватывает палочку в мгновение ока. — Конфрин… — Империо. Оно сорвалось с губ легко, словно по велению гравитации. Лицо Мальсибера обмякло, глаза затуманились, сделались пустыми. Первокурсник у камина ахнул от ужаса. Воздух застыл. Том ощущает тяжесть оцепенелого ужаса в комнате; приросшая к месту публика не в силах отвести взгляд. Аура Гарри вспыхивает предупреждением, гудя, как воздух после того, как копьё молнии раскололо ствол надвое. У Тома нет выбора, кроме как вынести это, даже если раскалывают его самого, даже если пустота лишь разрастается. Ничто в жизни не даётся даром. И всё же он продолжает. Если его Грим хочет его остановить, ему придётся постараться получше. — Склонись перед своим Лордом. Мальсибер опускается на пол. Том совершенно спокойно взирает на него с дивана. — За каждое оскорбление, — протянул он, — по унции плоти. По моим подсчётам, их было три. — Он сделал паузу. — Я великодушен: выбирай сам, откуда. Альфард открывает рот, но тут же закрывает, пробежавшись взглядом по лицу Тома и передумав. Напряжение в комнате стало хрупким, готовым разбиться от одного прикосновения, но ни одна душа не смела шелохнуться. Слизеринский инстинкт самосохранения во всей красе. Том всё это время ощущает ауру Гарри — наблюдающую, неодобрительную, что очевидно по тому, как она покалывает кожу. Трудно обращать на неё внимание, когда в ушах ревёт желание довести дело до заслуженного Мальсибером конца. — Режь. Палочка Мальсибера не дрожит. Он вскрывает ею плоть на собственном бедре, вырезая кровавый кусок. Удовольствие, что движется сквозь Тома, — горячее и проясняющее; больше, чем простое удовлетворение — это откровение, осознание того, что вещь наконец-то на своём законном месте. Вот. Вот как выглядит сила в руке, что достойна её держать. Плоды его многолетнего труда наконец-то явились его народу. Основа его будущего владычества над ними всеми. Он мог бы убить каждую душу в этой комнате одним взмахом палочки. Но в этом не было нужды. Они подчинятся, потому что так правильно. Он всегда был прав. Миру просто потребовалось время, чтобы это признать. Уж это-то даже Гарри должен видеть. Рука Мальсибера снова опускается, готовая приняться за следующий кусок, но Том прерывает его. — Ах, ах. Ты должен вести счёт, — снисходительно добавил он. — Один, — безжизненно — и послушно — произнёс Мальсибер. На полу тёмной лужей растекается кровь. Лица многих его сокурсников приобретают интересный оттенок. — Два. Мальсибер продолжает, превращая ногу в кровавое месиво. — Три. Удовлетворённый, Том снимает заклятие. Мальсибер обмякает, задыхаясь. — Что-нибудь ещё? — ровным тоном спрашивает Том. Когда Мальсибер не отвечает, глаза его вспыхивают, но голос остаётся мягким. Иным ему быть и не нужно, когда вся комната висит на каждом его слове. — Говори. Или я оборву твою жизнь. Аура Гарри пульсирует, яркая и горячая. Из-за близости камина мало кто заметит изменение температуры. И всё же это раздражает Тома. Он не может полностью игнорировать предупреждение. Он уже получил от Мальсибера желаемое, поражение очевидно, и продолжать — значит испытывать терпение Гарри. Сжав челюсть, он едва заметно ослабляет свою магию. Напор необычного жара колеблется, но не исчезает. Несправедливость происходящего колет в груди, соседствуя с триумфом. Он всё сделал правильно. Дал этому Дому именно то, что ему нужно, и сделал это хорошо — блестяще, — но аура Гарри всё ещё жгла кожу, как укор. Гарри наблюдал за ним все эти годы. Каждое унижение, каждую холодную и голодную ночь, каждое оскорбление, брошенное вполголоса или в лицо, — он был свидетелем всему. И он видел годы его осторожного, упорного терпения. Всю работу, которую Том проделал, чтобы оказаться здесь, и все же Гарри не мог его похвалить, едва мог даже смириться с этим, предложить хоть крупицу доверия или малейшее признание, что Том заслужил хотя бы это. Разочарование почти невыносимее оттого, что оно такое мелкое. Заноза. Назойливая, сводящая с ума заноза, застрявшая там, куда не дотянуться. Том подавляет раздражённый вздох. Выражение его лица остаётся нарочито холодным. Право слово, Гарри зря волновался. Он не собирался убивать Мальсибера сегодня. Существует же такое понятие, как пустая угроза. — Нет, Наследник, — прохрипел Мальсибер. — Хорошо. Он поднимается и окидывает взглядом комнату. Вереница пепельных лиц. Смесь страха, отвращения и благоговейного трепета, от которого отвисли челюсти. Все взгляды прикованы к нему. Как он и надеялся. Он позволяет себе мгновение насладиться этим. А затем улыбается: осторожный изгиб губ и морщинка у глаз — он знает, что это украшает его как нельзя лучше. — Я наследник Слизерина, — провозгласил он. — По крови, по языку и по силе. Знайте же, что ваш Наследник не потерпит слабых умов. — Он неторопливо подходит к камину. — В наших великих основах завелась гниль. С этим покончено. Я сделаю каждого в этом Доме великим — это вопрос не «если», а «когда». Вы можете спрашивать о моих доводах, но вы никогда не проявите ко мне неуважения. Перейдите мне дорогу, и вы узнаете, как мало усилий для этого потребуется. Он лениво покручивает палочкой. Кровь шумит в ушах, торжествующая и такая живая. — Итак. Кто-нибудь ещё желает бросить мне вызов? Голодная часть его души надеется, что кто-то осмелится. Но никто не встречает его взгляда. Мальсибер тихо всхлипывает. Этого ответа достаточно. — Восхитительно. Он одаряет ссутулившуюся фигуру Мальсибера брезгливым взглядом. Этим нужно заняться. — Нотт, — зовёт он. Мальчик подскакивает со своего места. — Да! Инцидент на втором курсе, что неудивительно, породил лучшего целителя на факультете — за исключением Тома, конечно. — Займись его ранами, пока шок не прикончил его за нас. — Конечно! Нотт быстро подбегает и принимается за дело. Том поправляет мантию и снова вольготно устраивается на диване. Он подавляет ленивую улыбку, что так и просится на лицо. Ему не следует показывать, что он слишком уж наслаждается. Он с абсолютной уверенностью знает, что это лишь усложнит ему жизнь, когда они с Гарри останутся одни. — Итак, на чём мы остановились? — Схождение звёзд, — тихо подсказал Альфард. Том склонил голову, лицо его было гладким и непроницаемым. — Тогда продолжим. Через несколько минут тихая процессия студентов доставила почти исцелённого Мальсибера в больничное крыло, и общая гостиная постепенно вернулась к своему обычному ритму. Жестокость, утолённая, но живая, пульсирует в жилах. Она, вероятно, ещё несколько дней будет держать его на взводе, поскольку сегодня он сдержался и не дал ей насытиться до конца. Он ждёт, когда удовлетворение от хорошо выполненной работы углубится, но оно так и не приходит. Его магия трётся о края ауры Гарри, искрясь при соприкосновении, и ощущение неправильности вспыхивает, тошнотворно ворочаясь в животе. Нет утешения. Лишь острый укол, подчёркивающий очертания пустоты. Его ослабленный, пресыщенный разум жаждет иного тепла превыше всего. Тотчас подкатывает тошнота. Трофей, его Рыцари, пустое, покорное лицо Мальсибера — всё это по праву принадлежит Тому. Как по праву принадлежит ему и Гарри. Значит, неправильным должно быть само желание Тома. Неверный ответ в уравнении, которое он давно решил. Потому что Тому не нужно от Гарри ничего, чего у него ещё нет. Он берёт перо и возвращается к книге. Дальнейшие размышления были бы пустой тратой времени. Иррационально. К тому же, он знает: то, что ждёт его сегодня, будет каким угодно, но не тёплым.

***

Поздний час, когда Том возвращается в их спальню. Полог его кровати уже задёрнут — барьер между ним и чудовищем, с которым ему меньше всего хочется встречаться. И всё же он раздвигает шторы. Страху нет места в его жизни. Он находит Гарри, свернувшегося на их кровати тугой пружиной; тот поспешил вперёд, словно не в силах был выносить его близости. Нос Гарри дёргается, и его глубоко разочарованный взгляд пригвождает Тома к месту в тот самый миг, как он забирается под полог. «Ты зашёл слишком далеко». Том снова задёргивает шторы и накладывает привычные Заглушающие Чары. — Мальсибер не невинная овечка, — ровно ответил он; сценарий этого разговора был давно готов. — Он годами терроризировал младших слизеринцев, в ярости от того, что ему никогда не войти в «Священные Двадцать Восемь». Сегодня дело было даже не в моём Наследии. То, что я — Гонт, стало для него последней каплей. Гарри фыркает, явно нарываясь на затяжную перепалку, на которую у Тома сегодня нет сил. Он натягивает на себя простыню. Мысль просто отвернуться от Гарри соблазнительна, но он сопротивляется. Он отчётливо подозревает, что его вышвырнут из кровати, если он попробует. «Ты мог бы вызвать его на честную дуэль. Вместо этого ты применил Непростительное в присутствии более дюжины свидетелей», — хвост Гарри сердито хлещет под простынями. — Беспокоишься, что меня поймают? «Да!» — глубоко и с трудом сдерживая рычание, пророкотал Гарри. — Излишне, — фыркнул Том. Слизеринский инстинкт самосохранения — не шутка, и он предельно ясно дал понять каждому в своём Доме его место. «Ты и впрямь считаешь себя неуязвимым. Что до тебя ничто и никогда не доберётся. Боги, Том, я бы спросил, о чём ты сегодня думал, но не уверен, что ты вообще думал». Том ощетинивается. Он думает всегда. — Не глупи, — резко бросил он. — Ты хотел менее жестокого пути. Это один из них. Гарри зарычал. «И этот путь ты называешь "менее жестоким"? Это было чудовищно». — Но он же жив, не так ли? — ядовито огрызается Том. Это звучит гораздо более капризно, чем ему бы хотелось. Он делает вдох, чтобы сосредоточиться, и поворачивается к своему Гриму. — Поскольку каждый в той гостиной видел, что произошло, я могу тебе точно сказать, сколько кровожадных идиотов решат испытать меня в следующий раз. Хочешь знать? Ни одного. И сколько твоих драгоценных невинных душ попало бы под перекрёстный огонь прочих Мальсиберов, которые как раз доходили до нужной кондиции? Тоже ни одного. — Он выдерживает горящий взгляд Гарри. — То, что я сделал с Мальсибером, было эффективно. Милосердие неэффективно. «Я не прошу о милосердии. Ты был жесток». — Если я собираюсь стать Министром к тридцати, мне придётся быть очень эффективным. Это твоя игра, Гарри. Ты не имеешь права вздрагивать, когда я делаю ход. Гарри варится в собственном соку. Молчание между ними накалено. «Ты заставил его считать», — наконец произнёс Гарри. — «Я знаю тебя. Ты наслаждался этим». Том переворачивается на спину, уставившись в полог над их кроватью. Он вспоминает пьянящий прилив силы, абсолютный контроль и страх на каждом лице, что наблюдало за ним. Даже сейчас от этого кончики пальцев покалывает от возбуждения. — Я действительно наслаждался, — признался он. — Но даже если бы и нет, я бы всё равно поступил так же. Полагаю, ты и сам это понимаешь. Он не договорил остального — что недовольства Гарри оказалось достаточно, чтобы его остановить. Что его вообще оказалось достаточно. Гарри устраивается рядом с многострадальным вздохом. Словно всё равно слышит. Он смотрит на Тома, не мигая. «Ты можешь делать правильный выбор. Всё не должно быть так». Том, не задумываясь, запускает пальцы в шерсть Гарри. Это ослабляет узел в его груди, стянутый весь день. Наконец, он пришёл к ответу, который от него ускользал, или, быть может, который он прятал от самого себя. Истина, что должна была его ужаснуть: в какой-то момент одобрение Гарри стало значить нечто большее, чем просто способ избежать виселицы. В этом желании нет ни единой рациональной косточки, но ответ на него всё же существует. В мягкой тишине ночи его следующие слова звучат как исповедь. — Каждый мой сегодняшний выбор, — безмятежно произнёс он, — был сделан с мыслью о тебе. Он смотрит в яркие, живые глаза Гарри, и в них булькает странная эмоция, которую Том, с усталостью, тяжело тянущей его за конечности, уже не в силах распутать. Он дрейфует на границе сна, почти засыпая, уже не ожидая ответа, когда до него наконец доносится тихая мысль Гарри. «Однажды ты зайдёшь слишком далеко». Слова расплывались по краям. — А ты меня остановишь, — сонно пробормотал Том. — Да. Я знаю. Он имеет в виду это как вызов, но звучит тепло. Почти как обещание. Рядом с ним Гарри твёрд, как камень, и вдвое упрямее. «Не заставляй меня», — с болью отозвался Гарри. Такое нежное сердце для его, Тома, создания смерти. Драгоценность. Больше всех полученных подарков и побрякушек он хочет это сердце себе. Хочет сжать его голыми руками. Это смягчает его желание причинять боль, превращая его во что-то иное — нечто, сдвинутое в сторону. Он ловит себя на мысли, что хотел бы, чтобы его зубы были такими же острыми, как у Гарри, и он мог бы вонзить их в жар Гарри и разорвать его на части, оставив лишь кости. Его, Тома, навеки. Это бы наконец насытило его, заполнило, заставило бы замолчать шепчущую пустоту в груди. И он бы так хорошо позаботился обо всех кусочках. Не потерял бы ни одного. Блестящие глаза Гарри наконец смыкаются, скрываясь за тёмной завесой, и Том следует за ним в тень. Тому снится ярко-зелёный взгляд и ничего более. Он просыпается, нахмурившись. Когда на следующую ночь он снова восседает во главе своего двора, Выручай-комнату можно принять за собор. Его Рыцари кланяются чуть ниже, чем прежде. Он наслаждается этим, как и заслуживает. И когда аура Гарри касается его магии — тёплая, знакомая, едва ощутимо наэлектризованная, — он понимает, что простое присутствие Гарри рядом уже само по себе утешение, даже если приходится довольствоваться малым. Даже если это его обжигает. Всё, чего он хотел, — он наконец-то получил. Власть. Принадлежность. Дом, который наконец-то стал домом. Этого достаточно. Этого должно быть достаточно.