Кино во все времена

Элиан Пруво попал в редакцию не в тот же момент, как пересек Сену и свернул в правильный закоулок, но примерно через час. Почему? Потому что иначе это, наверное, был бы какой-то другой Элиан Пруво. Не тот, что, увидев знакомого, сразу же занырнул с ним в ближайшую рюмочную и провел там почти сорок минут. Элиан знал, что это была плохая идея, но они так редко виделись с Лефевром! Пришлось пропустить по стаканчику, а потом еще по одному — и все это обсуждая карьерные неудачи обоих. Лефевр рассказывал, как пытался устроиться лаборантом на плёночный завод, но его уволили за порчу первой же партии. Пруво рассказывал о своих успехах на постельных полях сражений. Когда они закончили свой разговор, и Пруво вернулся на улицу — чуть всклокоченный, хотя и только час как от парикмахера, с этим своим совершенно невыносимым выражением лица с чуть задранным носом и сдвинутыми бровями. Он не был пьян – по крайней мере, не по меркам Элиана Пруво. Слегка выпивший, разве что. Чуть разогретый, ровно настолько, чтобы зайти в редакцию без желания отгрызть ухо кому-нибудь из сотрудников. Элиан, с его мягкой смуглостью, почти никогда не краснел – ни от стыда, ни от алкоголя. Выйдя из рюмочной, он все-таки свернул в сторону Plans Séquences. Этот журнал, конечно, не был так заметен во французском обществе, как Cahiers, но оставался выдающимся в деле кинокритики. Элиан проработал там всего четыре года до весны шестьдесят восьмого – или почти пять, если считать время неофициального устройства. За это время он успел написать тридцать семь очерков, двадцать одну статью, шестнадцать сценариев, девять раскадровок и восемь интервью (последние давались ему хуже из-за юного возраста и тяжелого характера). Теперь же ему предстояло вернуться туда – два года после своего ухода – и каким-то чудом убедить команду Валуа взять его обратно, при этом не поранив свое самолюбие. Дверь редакции – простая стеклянная, с белыми буковками «Plans Séquences», нанесенными гуашевой краской – оказалась перед лицом Элиана почти в полдень. Он поправил свой длинный, яркий шелковый платок и, пригладив свежепричесанные черные с шоколадным отливом волосы (скажем спасибо парикмахерским Парижа), постучался. Никто не ответил. Подняв взгляд, он обнаружил маленький колокольчик, которого не было в шестьдесят восьмом. Пришлось позвонить в него. Открыла дверь девушка лет этак двадцати – совсем немного младше Элиана, но совсем крошечная, с короткой по недавней моде стрижкой, светлыми глазами и аккуратно вздернутым носиком. Она вполне могла бы приглянуться ему, но… Во-первых, Элиану нравились женщины старше и солиднее – чем более взрослыми и состоятельными они были, тем лучше. А во-вторых, на ней было совершенно безобразное вязанное платье – с бежевыми и оранжевыми волосами, связанными ракушками – наименее любимым узором Пруво. От него слишком сильно веяло чем-то провинциальным, чем-то… Слишком из Мон-Руврэ. А еще Элиан редко рассматривал девушек ниже себя – благо их было мизерное количество. — Чем могу помочь? — спросила она, вежливо улыбаясь. — Меня зовут Элиан Пруво. Я работал, вот здесь, — он показал рукой куда-то в сторону столов, за которыми старательно стучали пишущими машинками сотрудники. — Да? — девушка осторожно покосилась на него. — И… Что я могу для Вас сделать? — Мне нужно поговорить с Валуа. — Вы записаны? — Нет, конечно. С каких пор Рене Валуа принимает по записи? — Извините, это похоже на какую-то ошибку. Вам правда лучше не тревожить мсье Валуа без необходимости, — девушка попыталась сделать шаг вперед, чтобы остановить его – по комплекции они вполне могли подраться у двери, но Элиан не хотел это делать – особенно при возвращении в редакцию. — Нет, правда, я… — А, Пруво. Блудный сын? — раздался низкий, прокуренный голос. Оба обернулись. Это был Жюльен Рюк – плотный клетчатый шерстяной пиджак с протертыми локтями, крупные очки, вязаный жилет и неизменная сигарета… Он шел к ним, держа под мышкой несколько толстенных папок. — Мадмуазель Тома? Вы свободны. — Мсье Рюк, моя фамилия Томас, и я замужем, — холодно ответила девушка, впрочем, не слишком обиженно. Чуть нахмурившись, она сделала пару шагов в сторону. Жюльен рассмеялся – тепло, мягко, без желания поиздеваться, скорее почти одобряюще. — Давно не виделись, — обратился он уже к Пруво, который облегченно выдохнул, понимая, что наконец ему можно полноценно войти. — Да, мсье Рюк. Почти два года, — он улыбнулся. — И чем же мы обязаны? — Хотел навестить мсье Валуа, — Элиан кивнул куда-то вглубь помещения, где на его памяти располагался кабинет главного редактора. — Мне сказать ему, что ты пришел? — Да, если можно. Где мне подождать? — спросил Пруво, оглядываясь по сторонам. — Можешь за моим столом, — Жюльен провел его к внушительному вида письменному столу, на котором стояло пресс-папье неописуемо-неправильной формы, а все остальное пространство от и до было завалено бумагами. — Мадам Тома, — окликнул он девушку, — Принесете мсье Пруво кофе? Со сливками, если я правильно помню? Элиан неловко улыбнулся. — Да, если можно. Невысокая девушка подошла к ним, снова окинула взглядом Элиана – который сидел теперь за столом, аккуратно, на самом краешке стула, как не слишком ожидаемый гость. — Томас – это английская фамилия? — спросил он, когда она наклонилась над столом, чтобы взять три грязные кружки со стола Рюка. — Американская, — отозвалась она. — Будьте с ним осторожнее, — раздался голос откуда-то сбоку. — Элиан Пруво питается молодыми девушками, даже замужними. Элиан хмыкнул. — Не уверен, что здесь это применимо, — пробормотал он, перекидывая ногу на ногу. — Я скажу Валуа, что ты пришел, — Жюльен сдвинулся с места и явно собрался направиться в сторону кабинета главного редактора. Когда он отошел, Элиан быстро окинул взглядом соседние столы. В редакции было мало народу – все сколько-нибудь приличные люди, кроме Рюка, имели свои крошечные комнатки, по размеру едва превышавшие масштабы телефонной будки. Так, рядом с более-менее значительным кабинетом Валуа располагались двери, на которых было написано: «Луи Шарло – заместитель главного редактора», «Жан-Мари Клот – отдел критики», «Мари-Клод Венсан – секретарь» (вот это уже было новое имя; при Элиане секретарь была явно другая, но, кажется, она уже тогда засобиралась на пенсию). Жюльен Рюк же, несмотря на должность довольно важную (редактор раздела хроник), предпочитал работать здесь, с остальными – не в последнюю очередь из-за того, что под его кабинет грозились переделать второй санузел. В этот момент как раз вернулась мадам Томас – с двумя чашками кофе. Она поставила их на краешек стола, слегка наклонившись вперед, чтобы уместить их среди вороха всевозможных бумаг – перетянутых бечевками, лентами и тонкими полосками холщовой ткани. Элиан чуть подвинул одну из стопок, дабы освободить побольше места. — Сахар принести? — А? Нет, спасибо, мадам Томас. Уголки ее губ на мгновение дернулись вверх. — Пруво? О Вас тут иногда говорили. Не то, чтобы много, но… Вы же сняли «Окна с видом на Сену»? Их показывали на фестивале короткометражного кино, я помню. Довольно симпатичная короткометражка. Я несколько удивилась, что Вы ничего не снимали после шестьдесят седьмого. Говорили, Вы ушли из критики, чтобы снимать… Элиан усмехнулся, подтягивая кружку с кофе к губам. — Да, я ушел, чтобы снимать и писать исключительно правду, которая была неприятна… Некоторым людям в редакции, — он покосился краем глаза на дверь мсье Клота, после чего перевел взгляд обратно на мадам Томас. — И как, получалось? — С переменным успехом, — пробурчал он куда-то в сливки. Рюк же тем самым временем подошел к двери Валуа и, зайдя туда, хорошенько хлопнул дверью. Мадам Томас, видно, убедившись, что у нее есть еще пара минут, осталась нависать над столом. — Будьте осторожны, Вы сейчас поставите кружку на макет, — сказала она колким тоном. — О, думаю, мсье Рюк будет не против моего небольшого вклада в выпуск. — Кстати, я слышала от мсье Клота, что Ваши статьи три раза приходили к нам, но под другими именами. Кажется, он был в гневе – и сказал, что, если Вы планируете публиковаться инкогнито, могли бы хоть лично заявиться. Элиан слегка нахмурился. — Я ничего не приносил в журнал. Это было бы ниже моего достоинства – не прийти, а прислать кого-то с бумагами. — Вот и они, — она кивнула в сторону дверей, — Так подумали. Как видите, не ошиблись в Вас. В этот самый момент от двери раздались громкие голоса. Было слышно только отрывки, но даже они были весьма красноречивы. Кажется, мсье Рюк зашел в кабинет редактора крайне не вовремя – там как раз находился Жан-Мари Клот. Жан-Мари Клот, со своей неизменной пачкой «Житан», худой, как жердь, выше Элиана, но все еще ниже Валуа, был олицетворением кинокритики в самой ее язвительной форме. Черная кожаная куртка, желтые от табака пальцы, пряжка ремня, подчеркивающая впалый живот, угловатый, почти без щек, он вполне мог составить Элиану конкуренцию в конкурсе «самый черноволосый и недокормленный сотрудник Plans Séquences. Он посвятил себя целиком и полностью кинокритике, что, видно, сделало его характер крайне скверным, подарило скандальный развод, в котором он выступил обвиняемым, но вину признавать отказывался так яростно, что, кажется, его бывшая жена в итоге приняла большую часть морального удара на себя. Он не выносил Элиана Пруво, как не выносят кривое зеркало, подчеркивающее все худшее в смотрящем. Помимо визуального сходства, он считал, что Пруво, во-первых, пижон и провинциальный щегол, не в пример ему самому – по-парижски утонченному и стильному, во-вторых, он считал, что Элиан недостаточно конструктивен, тонет в эстетике и растерял талант по дороге к чувственному кино. Впрочем… В шестьдесят восьмом именно Клот был одним из инициаторов раскола журнала, однако, в итоге не примкнул к его «красному» ответвлению – по причине отсутствия таланта у двух третей редакции. Он ждал, что Пруво вернется раздавленным – а вовсе не в легком подпитии и со свежей укладкой. — А я говорю, он не то, что шанса – он минуты нашего времени не достоин, — раздавался его каркающий голос из-за двери Валуа. — Ну, что же, он изменился, повзрослел. Думаю, его критика будет только сильнее – умудренная опытом… — вещал в ответ низкий голос Рюка. — Гнать его в шею – и дело с концом. Думает, мы его тут деньгами осыпать будем. А где его фильм, который он божился снять? Не-ту! — Может, напротив, он хочет что-то совсем новое? — аккуратно уточнил Рюк. — Да черта с два! Вот откуда его писульки у нас в редакции появлялись, а? Никак подсовывал через своих бездарных камрадов! — Полно же, — раздался третий голос – хрипловатый и совсем не киношный, — Это были явные недоброжелатели. Пруво – и не под своим именем. Он даже в детстве подписывался инициалом, а не псевдонимом. Посмотрите подшивки какого-то там ле Дуб за год этак шестьдесят второй – уже его тщеславное имя там. — Да, тщеславия этому сыну собаки не занимать, — прорычал Клот, но уже поспокойнее. Пауза – кажется, он решил затянуться, заодно дав момент Жюльену ответить. — Думаю, его стоит выслушать. Если верить тем бумагам, что нам приносили те… Молодые люди, — он явно долго искал приличное слово, — То он все еще так же остро мыслит и гладко пишет. Нам следовало бы дать ему шанс. — Он свой шанс уже пропил трижды, — хмыкнул Клот. — В редакцию – и в подпитии. Наглец малолетний. — Ему сейчас, кажется, двадцать четыре, — аккуратно напомнил Рюк. — Да хоть сорок пять – как деревенским мальчишкой был, так им и подохнет. Мадам Томас тактично кашлянула. Элиан прекратил развешивать уши. — А Вы, мадам Томас, получается, главная по мелким поручениям? — Вроде того, — вяло пожала плечами девушка. — Кофе, сигареты, проверяю посетителей, перепечатываю рукописи, передаю курьеру послания и бандероли. Веду учет копий. — Серьезная работа. И Вы уже замужем… — он окинул ее взглядом. — Сколько же Вам лет? — Двадцать, — ее губы снова чуть дернулись, — И замужем я всего полгода. Мсье Томас – американец, если Вам интересно. — И вовсе неинтересно, — Элиан сделал еще глоток в подтверждение, — Военный? — тут же уточнил он. — Был. Сейчас пытается учиться, — она мягко усмехнулась, — Надеюсь, Ваши убеждения не заставят Вас немедленно покинуть редакцию из-за моего мужа? — Боюсь, тогда бы мне в первую очередь пришлось покинуть мою буржуазную любовницу. — У Вас буржуазная любовница? — удивленно приподняла брови мадам Томас. — Именно. Она редактор в одном ужасном издательстве чисто прикроватной литературы. Иногда я смотрю на столик красного дерева в ее кабинете и меня передергивает от отвращения. Девушка на этот раз не смогла сдержать смеха. — Мне Вас так и называть – мадам Клот или же Вы представитесь полноценно? — Жизель Томас, — она протянула свою тоненькую ручку и Элиан, после небольшой паузы, пожал ее. — Элиан Пруво, но это Вы уже знаете. В этот самый момент дверь к Валуа наконец отворилась и оттуда буквально вывалился Жан-Мари Клот – темные волосы он тут же попытался пригладить рукой, увести назад, но они почти что через два шага вернулись обратно на лоб. Он размашистым шагом направился было к себе в кабинет, но резко затормозил и повернул, чтобы пройти к ним с мадам Томас. — Пруво! — громко окликнул он и погрозил кулаком. — Только попробуй мне выдать какую-нибудь бредятину, мигом окажешься на улице! Я тебе поблажек давать не собираюсь! — прокричал он почти на всю редакцию, после чего развернулся на каблуках и проскакал к себе, смачно стукнув дверью своего кабинета. Образовалась тишина – кажется, все разом перестали печатать, листать бумаги и переговариваться между собой. Элиан пробежался глазами по рядам. Редакция сильно поменялась за последние два года. Часть людей ушла на пенсию, кто-то разбежался по другим редакциям, некоторые люди решили уйти из критики. Взамен них сидели новые лица – мужские и гораздо больше женских. Невысокая женщина с короткой стрижкой и огромными серьгами сидела у самого окна за внушительного вида печатной машинкой, перед ней – стенд с массой фотокарточек и плакатов различных фильмов. Полный, с крепкими руками мужчина за пятьдесят лет смотрел в сторону Элиана с какой-то странной иронией – он опустил окурок в пепельницу и нахмурился, поджав губы. Еще через минуту кто-то кашлянул – тонкий, высокий юноша с каштановыми волосами, примерно ровесник Элиана, но более тонкий и менее характерный – впрочем, заметив на себе взгляд, тут же опустил взгляд к себе в записи. У двери сидел фотограф, с несколькими внушительного вида камерами, в почти такой же куртке, как у Клота, но подороже и поновее. Все эти люди были Пруво незнакомы – но они явно слышали его фамилию, пусть и могли составить неоднозначные выводы о ней. Наконец, из кабинета Валуа вынырнул и направился к своему столу Рюк. Он выглядел чуть встревоженно, но при этом, заметив взгляды Томас и Пруво, широко улыбнулся. — А, Пруво, — сказал он так, словно бы совсем забыл о нем, а не говорил с начальником, заступаясь за него. — Валуа ждет Вас. Спасибо, мадам Тома, за кофе, надеюсь, он не слишком остыл? Девушка тихо хмыкнула себе под нос. — Думаю, Вам в самый раз, — протянула она, нехотя отходя от стола. Элиан поднялся с кресла, положив руки в карманы. — М-да. Спасибо, мсье Рюк. Надеюсь, сможем поболтать – если Валуа сейчас меня не того, — усмехнулся он. — Он тебя не выкинет. Я уверен, — мерным тоном ответил ему Жюльен. Подойдя к двери с соответствующей надписью, Пруво постучался к главному редактору. — Войдите, — раздался все тот же хриплый голос, который звучал до этого. Элиан потянул на себя дверь и вошел в помещение, принадлежавшее уже не меньше десятка лет Рене Валуа. Он почти единолично основал Plans Séquences, собрал там свою команду и поддерживал молодых ребят, в которых видел потенциал – режиссерский, операторский, критика и литератора. Он же в свое время буквально волоком притащил семнадцатилетнего Пруво в редакцию – а теперь Элиан стоял на пороге, с красивой прической, в слишком тонкой рубашке, с шелковым шарфом и выражением лица, будто это журнал должен быть ему благодарен. — Добрый день, мсье Валуа. — Садись, Пруво, — ответил Рене. Он сидел у себя за столом, в круглых простеньких очках, в клетчатой рубашке и объемной, поеденной молью шерстяной жилетке. Он почти не смотрел на Элиана – гораздо внимательнее он смотрел на макет у себя в руках, где красным карандашом что-то активно помечал. Элиан сел и машинально осмотрелся – на стенах были плакаты к фильмам Хичкока, Годара, Росселини. — Чем обязан? — Я тут недалеко проходил, зашел узнать, как дела у моей альма-матер, так сказать. — Дела идут сносно, — ответил Валуа, — Но ты пришел не просто попить кофе. — Да. Наверное, Вы правы. Я хотел спросить, не хотели бы Вы, чтобы я снова у Вас печатался? — Неправильно формулируешь, — Валуа полистал страницы, пока не остановился на интересующем его интервью, — Попробуй еще раз. — Ну… За последние два года я написал несколько очерков, но не нашел для них достаточной аудитории. Я подумал, было бы неплохо снова начать публиковаться. — Ты, кажется, уходил, потому что – цитата – Валуа старый болван, который публикует только замшелую плесень. А Жан-Мари постоянно вырезает из твоей критики самые интересные части. Ты все еще считаешь так? Элиан посмотрел на кончики своих пальцев. Да, он многое наговорил. Но… Именно здесь, в Plans Séquences, он смог писать по-настоящему, получил неоценимые уроки и смог продвинуться в режиссуре. Именно Валуа дал деньги на обе его короткометражки – а теперь сидел здесь, как двоечник перед директором. — Не совсем, — он кашлянул в кулак, — Я немного погорячился тогда. Думаю, огонь революции подогрел меня, и вот так… — он развел руками. — В общем, я был не до конца прав. — Черт возьми, Пруво, скорее земля остановится, чем ты скажешь, что сказал полную хрень. Валуа наконец оторвался от журнала и посмотрел на Элиана. У Рене Валуа были светлые, почти прозрачные глаза, полностью седые мелко вьющиеся волосы и огромный рост, компенсировавшийся старческой хрупкостью в руках при необычайно живом взгляде. — Ты уверен, что сможешь писать? По-моему, ты выпиваешь чуть больше, чем положено в твоем возрасте и материальном положении. — У меня прекрасное материальное положение, — Элиан демонстративно перекрестил ноги и сложил руки на коленях. Он тут же поправил прядь волос, как бы говоря – вот, новая рубашка, дорогой шарф, свежая стрижка – смотрите и любуйтесь. — Да, сочувствую женщине, у которой ты украл эту блузку с утра, — пробормотал Валуа. Его движения были аккуратные, слишком экономные – и на мгновение Пруво даже стало несколько неудобно за его тон. Редакция менялась, вместе с ней уходила и эпоха Рене Валуа. За два года он не столько постарел, сколько стал слабее, как будто уставшим. Он переворачивал страницы так, словно они могли рассыпаться от слишком быстрого движения, и практически не поднимал взгляда – но не потому, что не хотел видеть Элиана, а, скорее, потому что не хотел показывать ему своего лица лишний раз – и заставлять чувствовать себя виноватым. — Я не украл ее, — холодно ответил Элиан. — Одолжил, извини. — Я писал почти каждый день эти два года, — огрызнулся Пруво. — Да, я видел твои статьи в Cahiers, в «Современной критике», в «Литературном утре». Правда, все под именами куда менее… Способных людей. Но твой стиль невозможно не узнать. Как и эту кашу с пунктуацией в предложениях длиннее двух основных частей. — У меня нормальная пунктуация, — возразил Элиан. — Да-да, просто иногда путаешь, куда ставить запятую. Элиан, тебе всегда нужен был редактор. У тебя… Не самый лучший французский, уж извини. Такие ошибки при таком наполнении – это очень редкое сочетание. В общем, да, ты писал неплохо. Но ты слишком много вкладываешь себя и уходишь от объективности. Тебе нужно чаще смотреть на композицию, на кадр, цитировать диалоги напрямую. А еще… Статьям не хватало твоих забавных набросков, — он не удержался от короткой, скользящей по лицу улыбки. — Это да, большинство журналов просит критику без картинок, — Элиан усмехнулся в ответ. — А Вы? Вы же опубликуете снова с ними? — Я еще не сказал, что что-либо опубликую. Мне нужно увидеть хорошую работу. Сильные статьи. И все это – до конца недели. Можешь доработать старые материалы. И… Постарайся сделать что-то с орфографией. Если ничего хорошего не будет к четырем вечера пятницы – мы попрощаемся уже навсегда. Ты согласен? Он снова посмотрел прямо на Элиана, сквозь стекла своих очков. Пруво даже отвел взгляд. Он не был уверен, что ответить – кроме как бесконечно повторять «да». Но это бы лишило его остатков достоинства. — Ну… Вечер пятницы… Много же мне придется переписать. Мои последние работы были немного кривыми, там надо все перевернуть. Но я попробую что-нибудь подправить. А что по поводу оплаты? — Оплаты? Пруво… Без статей я вообще ничего не буду с тобой обсуждать. Разве что… — Разве что – что? — Зайди к Жану-Мари. Думаю, если сможешь выпросить у него кое-какую информацию, она будет тебе полезна. — Вы хотите, чтобы я поговорил с Клотом? — Да. Тебе полезно будет. Он… Он будет принимать или отвергать твои статьи по итогу. Значит, вам надо с чего-то начать заново строить диалог. — Диалог? С Клотом? Хах, — Элиан хлопнул себя по колену. — Это же невозможно. — А, по-моему, вы раньше прекрасно ладили. — Это было до того, как он оказался самовлюбленным ослом. — Думаю, он о тебе того же мнения. Покинув кабинет Валуа, Пруво вынужденно отправился к Клоту – поправив воротник своей слишком тонкой рубашки (и убедившись, что пуговицы там с мужской стороны – значит, Валуа просто посмеялся над ним и над тем, что Пруво и сам не был уверен в том, что рубашка принадлежала ему, а не Мадлен или Колетт) и кашлянув. Он постучал в дверь с надписью об отделе критики, но ответа не последовало. Пришлось постучаться еще два раза. — Войдите, дверь не железная, — раздался несколько раздраженный каркающий голос. Кабинет Жан-Мари Клота оказался крайне небольшим – от одной стенки до другой можно было дойти буквально в два шага. Слева от рабочего стола висел плакат с «На последнем дыхании», справа – «Леон Морен – священник». У Клота все на столе лежало аккуратно, почти до сантиметра выверенно. Крупная стеклянная пепельница засыпана горсткой окурков, методично выложенных параллельно стенкам. Рядом, непосредственно к штукатурной стенке, были прицеплены несколько газетные вырезки, несколько негативов, распечатанные фотографии. Ни одной семейной, женской или детской – все сплошь или кадры из фильмов, или фотографии актеров, режиссеров, даже политиков. Элиан опустился в узкий стульчик со стороны двери, перестав глазеть по сторонам. — Я не приглашал тебя сесть, — прорычал сквозь зубы Клот, попутно держа в них сигарету и откладывая небольшую картонную коробку в сторону, закрыв ее с характерным хлопком. — Мне встать? — Можешь остаться на стуле, раз уж все равно на нем сидишь. — Валуа сказал, что Вы хотели поговорить со мной. — Нет, не хотел. Рене обознался. — Он сказал, у Вас есть кое-какая информация. Повисла небольшая пауза. Элиан чуть зашмыгал носом. — Информация? Ах, это… — Клот чуть нахмурился. — Вечно Рене не в свои дела влезает. Но, кажется, ты на этой неделе итак забит донельзя? — Вы имеете в виду статьи? — Да. Ты должен, вроде бы, к пятнице подготовить три-пять статей… Или я не прав? Пруво пожал плечами. — Да, возьму пару старых наработок, переверну их вверх дном и попробую что-то из этого сварить. — И какие же статьи ты хочешь сдать в пятницу? Элиан зацокал языком, пытаясь вспомнить, что писал из последнего. — Альманах «Любовь и Ярость», особенно новеллы Бертолуччи, Пазолини и Годара… Я смотрел шесть раз и написал почти пятнадцать страниц текста. Еще… — он закусил губу, пытаясь подобрать что-то наиболее удачное для журнала, — Еще… «Мужчина, который мне нравится»? — У нас про него, итак, было три заметки, не подойдет. — «Сирена с «Миссисипи»? —Критики говорят, что фильм совершенно никуда не годится. Бельмондо очень слабо сыграл, даже Денёв не исправляет картины. — Ох… — Пруво занервничал, чувствуя, что Клот вот-вот выставит его из кабинета, — Точно, «Ночь у Мод»! — Вот это уже интересно. Но… Ты точно уже писал про него? Элиан моргнул. Он помнил, как два раза смотрел фильм, как несколько ночей писал о нем, регулярно обнимаясь с Мадлен, иногда не вполне трезвый, иногда уставший. Порой он писал свою статью в кафе или в ресторане. Кажется, он даже умудрился написать полстраницы у одной женщины, которую встретил в одном маленьком баре недалеко от набережной Орфевр – чуть не забыл бумаги у нее на туалетном столике, но вовремя вспомнил и забрал их. — Да. У меня около двенадцати страниц черновиков, если отредактировать и набрать получится вполне сносная статья. — С вагоном самолюбования и отсылок на фильмы тридцатых, как всегда, у Пруво, — пробурчал себе под нос Клот, после чего снова посмотрел прямо на Элиана. — Напиши о кадре, о композиции. О резкости. О персонажах. Нам нужна статья, критическая, которая бы дала журналу что-то новое. Я не хочу публиковать три одинаковые статьи о том, как Пруво недоволен тем, что не снимает. Мне нужна полноценная критика, ты понимаешь? Чтобы мы снова были ничем не хуже Cahiers. — Я понимаю и… Вы об этом хотели поговорить? — Нет, Пруво. Так что с третьей статьей? — Ах, да, — выдохнул Элиан. — Ну… Можно «Дзета»? Коста-Гравас по роману Василикоса. — Значит, «Дзета». Получил два оскара и два приза в Каннах. Не слишком ли широко шагаешь? Думаешь, сможешь написать что-то, чего мы еще не написали? — Да. В статье от двенадцатого января, кажется, за авторством некоего А. Вернье была допущена идиотская ошибка – написано, что балетные сцены сняты в Милане, а они были сняты в театре в Париже. Откуда там вообще взялся Милан? — Все допускают ошибки, — покачал головой Клот. — Правда, Вернье получит за ошибку как следует… Чтоб тебя. Я как раз был в командировке, статью принимала Перрен. Вот же… Он громко выругался. — Ну что, Пруво, получил ты право на свои три статьи до пятницы. Только знаешь, что еще я должен был сказать тебе? Элиан развел руками. Ему уже хватило того, что Клот признал, что пропустил ошибку в статье – это было не просто необычно, но что-то вроде предвестника конца света. — Даже представить не могу, мсье Клот. — Завтра в двенадцать будет собеседование на конкурс молодых режиссеров. Они набирают команду для небольшого альманаха. Недалеко от Сорбонны есть маленький художественный центр «Звездный», там все и будет проходить. Или у тебя не было никаких набросков за эти два года? У Элиана перед глазами мгновенно возникли десятки сценариев и раскадровок, которые он начинал или заканчивал за это время. Идеи о бесконечных изменах, о сложном детстве, о краткосрочных романах, символизм, панорамные окна, виды Сены, загородные сады… Все это он раз за разом набрасывал в многочисленных тетрадях, и персонажи его то напоминали кого-то из Мон-Руврэ, то его знакомых по майским событиям, то просто красивых женщин и мужчин, которых он встречал. Конечно, он работал все это время – практически без остановки. — Да… У меня есть кое-что. — Успеешь оформить это кое-что в приличный вид до завтра – может, выиграешь конкурс. Он холодно усмехнулся. — Каким бы подонком ты ни был, а увидеть твой новый короткий метр я бы не отказался.