Кино во все времена

Если бы у Элиана Пруво были кошки, он бы начал этот день с того, что стряхнул бы их с себя. Вопреки здравому смыслу, вместо кошек у него были две женщины, и сбросить их с себя так легко у него бы вряд ли получилось. Элиан проснулся на порядок раньше, чем собирался — не в последнюю очередь из-за стресса и того факта, что лег он в четыре утра. Согласно теории о циклах сна, ему было суждено проспать или три, или шесть часов, но тягучие алкогольные кошмары распорядились иначе, подняв его в пять тридцать две. Элиан открыл глаза, моргнул и осознал, что все еще находится в парижской квартире Мадлен, что сама обладательница квартиры спит по его правую руку, в крайне романтичного вида комбинации с роскошной отделкой по краю, волосы наполовину скрывают ее лицо. Колетт же спала слева, свернувшись на подобие клубка и лежа щекой на плече Элиана. Её волосы были заплетены в свободную косу, которая отправилась прямо ей за спину. Элиан кашлянул и хотел было потянуться за сигаретами, но пачка «Галуаз» оказалась непреодолимо далеко. Всю прошлую ночь он активно заканчивал работу над фильмом, в частности, проявлял плёнку, вырезал из нее интересные кадры, отбрасывал лишнее, потом снова делал снимки — Мадлен, Колетт, окон в квартире, стопок книг, затем снова проявлял уже ново отснятые кадры и снова отбраковывал их. В перерывах он пил американский виски, который кто-то подарил Мадлен в благодарность за публикацию некого детективного романчика (по мнению Элиана, абсолютно бездарного) и правил сценарий. Порадовавшись, что Пруво хоть делом займётся наконец, женщины решили несколько замотивировать его, что закончилось потерей некоторого времени и физических сил. Теперь же Элиану пришлось аккуратно сдвинуть Колетт со своего плеча, и она звучно плюхнулась головой на матрас. Впрочем, ни ее, ни Мадлен это не разбудило. Выскользнув из-под одеяла, Пруво шмыгнул к окну, где вчера разложил львиную долю подготовленных материалов — снимков, раскадровок, набросков и попыток в сценарий. С окна беспрестанно поддувало, и в итоге Элиану пришлось прерваться, чтобы надеть брюки и пиджак. Среди горы случайных листов лежало несколько напечатанных в ателье фотографий. Первая – мальчик лет десяти, кажется, найденный на улице и нанятый за пару плотненьких купюр, бежит по узкой парижской улице. Снимок сделан на цветную пленку, но такого качества, что выделялись прежде всего желто-оранжевые и сине-зеленый цвета. Мальчик выглядел напряженно, был чуть смазан из-за скорости бега. Второй – парень с короткими светлыми волосами, держащий в руках большую картонную коробку, на узкой и плохо освещенной лестничной клетке. Позади – наполовину открытая дверь в квартиру, в которой совсем уж темно. Другой снимок – Колетт, в пол-оборота, в тонком шерстяном шарфике и с вязанным беретом. Сзади нее – фасад здания, большие окна, занавески. Следующий – затылок Мадлен с завязанными в неряшливый узел волосами, стоящей на французском балкончике с видом на улицу с крошечным кинотеатром и несколькими магазинами. После несколько часов продолжительной работы, Пруво все-таки был жестко направлен по известному адресу. Выйдя из узкого подъезда, Пруво шмыгнул между двумя домами из темно-бурого кирпича. Он не был уверен в том,  быстрее ему будет пешком или на трамвае, но время его уже начинало поджимать (как выразилась Колетт — нечего по полчаса в туалете засиживаться; впрочем, Элиан придерживался обратного мнения — санузел, по его разумению, был почти святым местом, где можно было с достойным видом перечитать последний акт своего сценария, покурить и внести все необходимые правки). На улице в это время плавали в основном зазевавшиеся туристы и, частично, всякие неудачники, которые, подобно Пруво, были склонны собираться вокруг кафешек и ресторанов между десятью утра и тремя часами дня. Автомобилистов в это время было тоже немного — приличные госслужащие уже надели свои воротнички и принялись за машинки. Где-то на заводах шумели станки. На телефонной станции молодые девушки перетыкали соединения. Париж в одиннадцать закипал жизнью. Стайка студентов на трамвайной остановке шумно обсуждала последние лекции по философии. Раздавались громкие, звучные фамилии — Фейербах, Гуссерль, Мор. Элиан смел признать, что знал о них крайне поверхностно, ибо образование его было спонтанным и часто однобоким. Рене Валуа помогал ему с подбором литературы, но уклон ее шёл гораздо больше в литературу, чем непосредственно в философию. Даже его близость с марксистами не сильно заполнила этот пробел — останавливаясь на трудах Энгельса, Ленина и Мао и не слишком углубляясь в исторические их корни. Трамвай явно задерживался и Пруво, покачавшись на ветру, сделал вывод, что быстрее будет дойти до художественного центра пешком. В толстой, потрепанной жизнью кожаной сумке, принадлежавшей когда-то кому-то из тёток Мадлен, были собраны поименно: сценарий к планировавшемуся фильму (версии на пять, пятнадцать и сорок минут), наброски образов и костюмов, эскизы локаций и декораций, не меньше пятидесяти распечатанных снимков (почти половина из которых приходилась на всевозможные портреты Мадлен и Колетт, а еще одна пятая была автопортретами; около десяти были снимками того мальчика, которого Элиан однажды нанял), две толстые тетради с раскадровками и еще несколько проявленных, но не отпечатанных лент. Шаг у Пруво был быстрый, мелкий, почти семенящий. Он легко перескочил через трамвайные пути, пересек пару кварталов, пробежался по узкому мосту, подозрительно посмотрел на отделение полиции на набережной Орфевр, после чего устремил свои туфли прямиком к обещанному адресу. Художественный центр, о котором говорил Клот, был расположен в одном из особо витиеватых проулков, где вывески были преимущественно круглые, по старой моде, с тонкими металлическими обручами и бронзовыми силуэтами. От Сорбонны было сравнительно недалеко — скажем так, если от набережной Орфевр дойти почти до Нотр-Дама, но снова пересечь сену, однако, не доходя до Сорбонны, собственно, свернуть и пройти через площадь Рене Вивиани, то где-то там и будет этот закоулок, где должен был притаиться центр «Звёздный». У входа в центр собралась небольшая толпа будущих или настоящих режиссеров, пришедших на конкурс. Высокие и низкие, совсем молодые и постарше, большая часть с сигаретами, кто-то с вином и… — Ба! Да это ж Элиан мать его Пруво! — воскликнул молодой человек со спутанными темными волосами до плеч. — Стефано! — Элиан почти подпрыгнул, заметив знакомого, — Как я рад тебя тут встретить! Что ты здесь забыл? — Слышал, тут конкурс для нового фильма. Буду подавать кое-какой сценарий с прошлого года. — Что за сценарий? — Да, ничего особенного… — нехотя протянул Стефано, — Ты мне лучше скажи, выпить будешь? Элиан знал Стефано без году неделю – они познакомились на кинопоказе «Похитителей велосипедов» и с тех пор Элиан несколько раз пил с ним – в основном, крепкое или вино. Пару раз Стефано доставал ему редкого качества коньяк (редкостно плохой?) взамен на пару мотков отработанной пленки или заметки по Росселини. — Конечно, буду. А что есть? — спросил Элиан, хотя умом понимал, что после недостатка сна, кофе вместо завтрака и секса вместо физкультуры алкоголь окажется не самым хорошим решением. Но… Выпить определенно стоило! — Вот это – некая настойка, которую продает так называемый Янек Леванд на Мон-Мартре, — Стефано вытащил из небольшого портфеля, отделанного под крокодила, но явно дерматинового происхождения, бутылку с рукописной этикеткой. — Ага, господина Бехера? — Если бы. Боюсь, что Бехер бы упал в обморок от такого обращения с его рецептами. Они открыли бутылку со звучным щелчком, после чего Стефано сделал два глотка, а Пруво задержался с бутылкой на подольше. Воздух Парижского утра становился теплее, не в последнюю очередь из-за волшебной настойки. Они еще постояли вдвоем некоторое время, Стефано рассказывал о том, откуда утащил свой огромный вязанный шарф (это была какая-то невероятная история, как он прихватил его из шкафа одной из своих любовниц, перепутав со своим, а вернуться он не мог, так как к той из командировки возвратился муж), потом – как урвал свой чемоданчик почти за даром на блошином рынке, после – как половину сценария взял из якобы черновиков Бергмана, которые выкупил неделю назад у одного ценителя, а вторую половину попросил написать одного из знакомых за то, что сдал ему свой подвал где-то под Парижем за полцены. — А ты чего принес, Пруво? — спросил Стефано, с любопытством прищурившись куда-то в сторону сумки Элиана. — Я хотел бы снять средний метр про как бы три разные семьи, которые по итогу сойдутся в одной точке. Так, смотри сюда. Он вытащил из сумки несколько снимков и тетрадь с раскадровками, после чего, заодно закинув выуженную из-под пленки сигарету в рот, нашел страницу, где были примерные кадры для пятнадцатиминутной версии. — Одна семья – мать, отец и сын. Вот мальчик, — он показал фотографии, на которых ребенок то бежал по улицам Парижа, то показывал язык фотографу, то привязывал консервную банку к кошке, — Примерно такой типаж – сорванец, почти беспризорник. Это не говорится напрямую, но он приемный. Его настоящую мать мы видим во второй части фильма. Элиан зубами придержал снимки мальчика, попутно вытащив фотографию, где Мадлен смотрела вниз с узкого балкона и курила. — Мы не говорим, что она – мать мальчика, это ни разу четко не проговаривается, но обоим надо дать крупный план на глаза в начале арки – это важно – и женщина в одной из реплик должна упомянуть, что когда-то у нее был ребенок, но она отказалась от него почти сразу. Еще есть третья линия. Пруво пихнул снимок Мадлен обратно туда, откуда он взялся, и вместо него достал фотографию Колетт – гладкие волосы, темно-синий рабочий халат, латексные перчатки, тонкое лицо повернуто к источнику света. — Это молодая девушка, рабочая завода. Она, допустим, варит пленку для фотографии. — И какое она имеет отношение к мальчику и матери? — На самом деле, прямое. Она сводная сестра матери мальчика, но они никогда не виделись, хотя живут в соседних квартирах. И мы видим некоторые эпизоды из жизни всех троих, видим, как они постоянно пересекаются, но совершенно не воспринимают друг друга. В очереди были самые разные люди. Кто-то был одет сильно лучше, другие — почти на грани бедности. Пятидесятилетний мужчина в кепке объяснял тридцатилетнему небритому мужчине с большой родинкой на щеке, почему его сценарий лучше, чем у остальных. Женщина около сорока лет курила, попутно просматривая на свет свои негативы. Стефано в какой-то момент отошёл, попросив Пруво "подержать очередь", но вот уже двадцать минут как не возвращался и Элиан начал думать, что тот отвлёкся на менее проигрышное дело. — Антье Вернье, приятно познакомиться, — услышал он спокойный, ровный женский голос откуда-то сбоку. Знакомая фамилия заставила его тотчас же повернуть голову. У окна, облокотившись коленом о батарею, стояла среднего роста, крепкая девушка в яркой полосатой рубашке мужского покроя и в широких клетчатых брюках. Ее волосы, вопреки моде, были убраны назад, дабы не мешать ей пожимать руки коллегам по цеху. Услышав знакомую не понаслышке фамилию, Элиан мгновенно дёрнулся к найденной жертве. Загадочная настойка отлично сработала, настроив Пруво на переговоры на повышенных тонах. — Вернье. Вы случайно не знаете некоего Вернье, который написал одну заметку про «Дзету»? Не родственники случайно? Девушка удивлённо приподняла брови. — Я и есть А. Вернье, если Вам интересно, — ответила она. Кажется, Антье Вернье была уже готова отвернуться, но этому не суждено было состояться. Элиан оказался возле неё в мгновение ока, поправил воротник рубашки и попытался снова привлечь внимание Вернье. — А Вы знаете, что у Вас там ошибка в названии плёнки была допущена? А ещё театр, который Вы упоминали, находится не в Милане, а в Париже. Право же, о каком Милане могла идти речь? Антье чуть сузила глаза, словно пытаясь понять, всерьёз ли Элиан задаёт ей этот вопрос. — А Вы, я смотрю, внимательно читаете статьи в журналах второго ряда. Может, и у Годара в статьях ищите опечатки? Элиан хмыкнул. — Если бы я таковые нашел, Годар не был бы Годаром. — Все режиссеры с чего-то начинают. А Вы – великий критик? Дайте угадаю… Невысокий рост, темные волосы, надменный взгляд… Ты случайно не Пруво? Элиан просверлил девушку взглядом. — Да. Элиан Пруво. Критик, журналист и режиссер. — Кажется, я смотрела два твоих короткометражных фильма. Они… Были довольно любопытны. Получается, ищешь здесь возможность для новых съемок? Элиан приподнял брови и положил руку на затылок, но тут же отдернул ее – жест был слишком простой, не парижский. — Да. Я снимал до шестьдесят восьмого преимущественно, — он кашлянул, — Потом ненадолго ушел в, скажем так, творческий отпуск. — А, да. Творческий отпуск… Понимаю. В шестьдесят восьмом у очень многих сильно поменялись траектории. — Я все равно старался снимать. Даже после. Я отснял почти три минуты готового материала, после чего пленка оказалась повреждена и пришлось полностью переснимать. — И что же это было? — Изначально я снимал фильм-манифест, но потом полностью переключился на драматический сюжет. Там должен был быть герой, который пытается найти девушку, которую видел всего один раз. Он ищет ее по всему Парижу, по лестничным клеткам и балконам, но никак не может найти. Нового материала я снял около семи минут, но… Но это не совсем то, что я принес на конкурс, — Элиан оборвал себя, дабы не уходить в детали всех своих проектов. Антье, кажется, несколько смягчилась и подошла на пару шагов вперед, так, что между ними оказалась всего пара шагов. — А что ты принес на конкурс? — спросила она. — А ты расскажешь, что принесла? Антье усмехнулась и ее лицо показалось чуть светлее, чем прежде. — Ну… Разве ты не используешь эту информацию в своем собеседовании? — А ты используешь мою, все честно. — Но ты уже пьян, а я пока трезвая. У меня преимущество. Элиан мягко пожал плечами. — Что ж… Справедливо. Но я абсолютно уверен в своей победе. Так что можешь забирать свое преимущество. Он опустился на подоконник и принялся вытаскивать из сумки свои материалы – пленки, снимки, раскадровки. В ответ Антье начала показывать ему свои – тонкие листы бумаги с аккуратно набранными описаниями и сценарием с помощью печатной машинки. Ее записи были гораздо тоньше, всегда приведены в порядок и помещались в небольшой вязанной сумочке. Антье собиралась показать жюри наработки фильма про государственную служащую, которая выступает обвиняемой по делу о своем разводе. Правда, фильм был не столько о разводе и человеческой драме, сколько становился почти процедурным. Суд и контора, где работала героиня показывали два абсолютно сухих мира со своей системой, которые не проявляют ни сочувствия, ни симпатии к человеку. Они не проникаются ни историей героини, ни ее мужа – система видит в них только обвиняемую и пострадавшего, даже если на самом деле ситуация была почти диаметрально противоположной. — Значит, про бюрократию? — спросил Элиан, листая первые страницы её сценария. Он думал, что сейчас снова найдет какую-нибудь ошибку или несостыковку, но сценарий выглядел гладко – или же он просто был слишком пьян. — Не совсем. Фильм про то, что никто не видит героиню. Муж хочет видеть в ней виновницу, изменившую ему. Соседи видят в ней жестокую женщину, которая решила бросить любящую семью. Суд видит в ней обвиняемую. Общественность и вовсе не хочет на нее смотреть. Она хочет быть независимой от всех этих мнений, хочет быть отдельной от семьи и мужа личностью. Элиан пристально посмотрел на нее. Открыл одну из страниц, где было описание здания суда. Это напоминало ему ту ситуацию, когда он в пятнадцать лет сам вынужден был вести репортаж из зала суда – делал записи, наброски. — Знаете, я ведь в свое время пару раз работал в суде – мне нужно было сделать заметки для одной деревенской газеты. Ничего серьезного, просто рисунки обвиняемого и присяжных, да немножко текста сверху. Антье явно была удивлена. — Ого. То есть ты разбираешься в судебных заседаниях. — Самую малость. — Интересно. Ты посмотришь на мои описания, если будет время? Не сейчас, а… Ну… — Тебе не выиграть, — спокойным голосом отозвался Элиан. — Да. Конечно. Ты абсолютно уверен, что сможешь пьяным отвечать на вопросы жюри и выиграть конкурс? — Я вовсе не пьян. Немного выпил, — Элиан достал из своей сумки один из снимков. На нем была изображена Колетт, сидящая на черном письменном столе со скрещенными ногами. Мягкие волосы распущены по плечам. — Это хороший кадр. Элиан оторвал взор от тонкого силуэта девушки на фото. — Ты так думаешь? Да… Он отличный. Я много работал над композицией. Антье не смогла сразу ответить. Такая самоуверенность удивила ее. — Эм. Да. Наверное, композиция действительно хороша. А… Что ты думаешь о моей работе? Она смотрела на него спокойно, размеренно, с небольшой усмешкой. — Думаю, что ты неплохо пишешь. Но… — Но? — Тебе не хватает внутренней силы. Ты пишешь, как будто это твоя выпускная работа. Аккуратные диалоги, ровные описания. Но твой сценарий не зацепляет с первых строк. Диалоги… Они тоже довольно специфичные. Ты придерживалась принципов Брехта? — По крайней мере, старалась, — она отвернулась чуть в сторону, после чего убрала сценарий обратно в сумочку, предварительно выровняв страницы. — На самом деле, неплохой, — Элиан тоже стал собирать свои бумаги в стопку. — Ты хорошо пишешь, поздравляю. Но режиссер я опытнее и сильнее. — Да-да. Я заметила. Пруво чуть ухмыльнулся в ответ. — Посмотрим, как пройдет интервью. Расскажешь потом. И… Да, в «Дзете» у тебя действительно серьезные ошибки. — Да-да. Но я по крайней мере не уходила из «Планов» на два года. И не пью перед собеседованиями. На несколько секунд они пересеклись взглядами. Оба смотрели друг на друга со смесью сочувствия и конкуренции. Каждый думал, что именно он выиграет и будет сочувствовать проигравшему. Элиан Пруво, конечно, считал, что у Вернье нет никаких шансов. У него был художественный взгляд, опыт съемок, масса знакомств и просто вагон наработанного материала. Эта мысль была настолько приятной, что Элиан даже позволил себе слегка расслабиться и снова сесть на подоконник, побитый временем и со слезшей краской. Он несколько минут сидел молча, покачивая ногой. В это же время Антье смотрела на него, разглядывая и пытаясь прикинуть, как это диковинное существо смогло работать в журнале, снимать кино и даже кого-то привлекать. Впрочем… Было в нем что-то интересное. Настолько, что она сама первой заговорила. — Ты всегда так разговариваешь с людьми, чьи работы тебе нравятся? — спросила она. — Мне не нравятся твои работы, — сказал Элиан, наконец найдя спички и выпихивая из пачки сигарету. — Тогда почему мы все еще разговариваем? — Потому что ты хорошо пишешь. Но идея мне не нравится. И персонажи кажутся глуповатыми. — Да уж, понимаю, почему Клот тебя терпеть не может. — А ты его знаешь? — Немного. От него о тебе в первый раз и услышала. Он говорил, что ты пишешь много, часто бездарно, но зато другим критикам и обзорщикам нравится. Пруво хмыкнул. — Любит же он отвесить комплиментов. Антье улыбнулась было – и улыбка ее оказалась в этот раз приятной, почти светлой. Глаза слегка засияли и лицо ее показалось почти привлекательным. Элиан хотел было ответить ей и, может, пригласить на кофе, но… — Пруво! — вдруг крикнул кто-то из-за двери. — Элиан Пруво здесь? Элиан повернул голову с таким видом, будто его вызывали не на собеседование, а прервали крайне важный разговор. Он на мгновение снова посмотрел на Антье. Она уже не улыбалась – просто глядела на него в ответ. — Что ж. Пожелай мне удачи. — Тебе? — она чуть приподняла брови. — Скорее уж стоит пожелать жюри терпения. Он хотел ответить ещё что-нибудь блестящее, но дверь в небольшое помещение уже приоткрылась. — Пруво, мы Вас ждем. — Иду, иду. — Пруво! — окликнула его Антье, — Удачи тебе! Элиан обернулся на Антье. Она выглядела спокойной и даже как будто искренней. Её тонкие руки были сложены на дурацкой сумочке, а светлые глаза смотрели прямо на Элиана. На какую-то долю секунды ему стало даже жалко, что они, возможно, уже не пересекутся в ближайшие дни. Он махнул ей рукой, будучи уже почти у самой двери к приёмной. — Тебе тоже, А. Вернье! — немного громче, чем следовало, ответил Пруво. Невысокий мужчина, ожидавший его у входа, поторопил. — Ну же, не весь же день здесь прохлаждаться, — пробурчал он. Интервью Пруво прошёл великолепно. Он отвечал на каждый вопрос, демонстрировал материалы, раскрывал завязку и кульминацию всех трех версий и объяснял, как смещается акцент в зависимости от длины фильма. И все же... выиграла Вернье.