Волчий князь

Сивка, выбив облачко пыли копытами, остановился у распутья. “И куда мне теперь?” — Федя огляделся, в который раз укоряя себя, что не вызнал, какой точно дорогой поехал князь. “Оленька!” Подняв руку, он прикоснулся к губам, словно пытаясь вновь ощутить тот миг. Стало грустно. Как-то иначе он себе представлял их первый поцелуй. Если бы не рвущийся изнутри волк, если б не утекающее речной водой время. А так он и почувствовать ничего толком не успел. Но что уж теперь. Повезло еще, что ему дали смирного и покладистого Сивку. Конь послушно отстоял всю ночь на привязи в ближайшем лесочке, пока Федя пережидал волчье время. Теперь же надо было решить, куда ехать. Спрыгнув, Федя принюхался, припадая носом почти к самой земле. Волк тут же откликнулся, уже не ощущаясь чем-то инородным. Он азартно включился в поиски, словно так оно и должно быть. Пачкая ладони в пыли, Федя рыскал по перекрестку. Вот оно! Тонкий, едва уловимый шлейф заставил затрепетать ноздри. Губа дернулась вверх. Тело напряглось, вытягиваясь в струнку. Направо! Туда, в еловый лесок. Подхватив узду тревожно всхрапнувшего Сивки, Федя вновь вскочил в седло. Пустил рысью. Конь снова всхрапнул, затанцевал под ним. Но Федя лишь строже дернул повод, да плотнее сдвинул колени. Сивка послушался и стрелой полетел к темным елям. Лес встретил его прохладой. Сквозь кроны просачивался свет, ложась на землю рваными пятнами. Под копытами мягко пружинила хвоя. Внезапно волк внутри насторожился. По телу прошла волна дрожи. Будь сейчас Федя в волчьей шкуре, шерсть бы у него встала дыбом. Но даже так он почувствовал, как тонкие белые волоски на человеческих руках приподнялись. Он осадил коня, пустив того шагом. Огляделся. Все было как обычно и в то же время нет. Тропинка вела его все глубже, пока среди стройных стволов не показался просвет поляны. Нечеловечески острый слух тут же уловил глухой гул мух и сладковатую вонь подтухшей мертвечины. “Может, объехать?” — стискивая поводья, задумался Федя, чувствуя, как отчетливо засосало под ложечкой. Несмотря на дивные ароматы волк был с ним согласен. Ему явно не нравилось это место. Но конь, так и не получивший команды, шагал вперед. А глазам Феди открылась картина, от которой ком подкатил к горлу. Наверное, не будь он тем, кем сейчас стал, его бы стошнило. Однако сейчас он лишь застыл каменным истуканом в седле, забыв про повод. На залитой золотистым светом поляне лежали люди вперемешку с конями. Истерзанные до неузнаваемости, выпотрошенные и поломанные. Сивка заржал. Безотчетно похлопав коня по шее, Федя спешился. На негнущихся ногах пошел вперед. Взгляд зацепился за знакомые знамена. Вот их знамя — белая ладья на зеленом поле. А вот соседское — желтое, с коником. И тут в глазах потемнело. В середине полянки рыжей грудой, вытянув разорванную шею и скалясь в небо белоснежными зубами, лежал Огонек. По подернутому серой пленкой глазу ползала здоровая зеленая муха. Федя и сам не понял, как оказался на коленях, прижимая к груди лошадиную голову. — Огонечек! — задрожавшим голосом позвал Федя. В глазах защипало и помутнело. Он, всхлипнув, провел рукой по шкуре. Лучший конь в конюшне, любимец князя. Умный, послушный и преданный. В памяти Феди он так задорно перебирал тоненькими ножками, высоко задирая тогда еще куцый хвостик. Жрал с хрустом яблоки, щекоча теплыми губами Федину ладонь. А потом его выбрал для себя Вольха Всеславович. И молодого трехлетку начали приучать к седлу. Эти картины сменялись одна за другой, а Федя все качал головой: — Да как же так-то?! Как же так… Нос забился. В голове зазвенело. Он утер сопли рукавом. И, все еще туго соображая, повел взглядом по поляне. Кто же мог такое зло сотворить? Какой лютый враг напал на княжескую дружину? Все, за что цеплялся взгляд Феди, было каким-то рваным, грубым и смазанным. “А где же…” — додумать Федя не успел. На самом краю поляны валялся червленый сапог. Федя встал, уронив с колен голову Огонька. Княжеский? А дальше — пролом в ветвях и примятая вывороченная трава. Там кого-то волокли. Волокли неаккуратно, словно… словно волки утаскивали крупную добычу. Медленно, как во сне, тяжело переставляя ноги, подошел. Поднял сапог. Княжеский! Он пошел следом. Мазнул рукой по сломанной молоденькой елочке. След вел его в овражек. Шаг стал плавнее. Чужие тяжелые запахи заставляли оскалить зубы. Лишь человеческая воля заставляла сейчас Федю идти вперед, волк же ворчал и наполнял душу смятением. Ему здесь не нравилось, хотелось уйти отсюда и как можно скорее. На дне овражка было сыро. Темная мягкая земля отлично сохранила глубокий отпечаток слишком большой для обычного волка лапы. Неожиданностью это не являлось, скорее, подтверждением мыслей. Остановившись, Федя долго смотрел на след. Кисловатую-сладость тухлятины перебивал не с чем не сравнимый мускусный дух зверя. Утерев нос, он посмотрел на свою раскрытую ладонь — меньше. Запоздало вспомнил, что не привязал Сивку. Зверь внутри заликовал — отличный повод убраться подальше от этого места. Ладонь стиснулась в кулак. Колени, хоть и подгибались, пружиня шаг, но Федя, аккуратно пригнувшись, пошел вперед. Казалось, он весь обратился в слух, даже хрустом случайной веточки не выдавая своего присутствия. То ли страх в нем был тому виной, то ли зверь, однако двигался Федя сейчас до того тихо и ловко, что в иное время сильно бы удивился такой своей сноровке. Но сейчас было не до того. Он чувствовал — за ним наблюдали. Чужое присутствие звенело в воздухе, заставляя втягивать голову в плечи, щекотало ноздри, так, что нос то и дело морщился. — Эй! — громом над головой раздался крик. От неожиданности Федя тоненько вякнул, шарахнувшись в сторону. Споткнулся о корень и скатился кубарем на дно овражка. — Эй! — громким шепотом его вновь окликнули откуда-то сверху. — Ты живой? — Вроде бы, — неуверенно ответил Федя, задирая голову. На здоровой толстой ели с расщепленной верхушкой, крепко обнимая ствол, сидел человек. На вид постарше Феди, в добротном кафтане, кольчуге и красивых сапогах. Только вот парчовый рукав лохмотьями висел на плече, весь пропитанный кровью. — Помоги мне! — потребовал незнакомец. — А чем? — все еще пребывая в растерянности, уточнил Федя. — Ты, дубина, не видишь? — разозлился незнакомец. — Я слезть не могу! — А зачем ты туда залез? — Жар-птицу ловил! — в сердцах плюнул парень. — А… — Да от волков я залез! Сними меня, я застрял тут. — А… — Вот олух-то! — тяжко вздохнул парень, зажмурившись. — Я тут уже считай сутки сижу. Чуть с ума не сошел. Думал ночью усну и свалюсь, тут-то меня и сожрут. Засунул ногу в щель, а вытащить теперь не могу. Федя попытался собраться и заставить мозги думать. Но в голову ничего толкового не приходило. Парень сидел высоко, и Феде до него было никак не добраться. — А как я тебя сниму-то? Ты вон как высоко!.. Может, я кого позвать на помощь сбегаю? — Кого? В этой глухомани и не живет никто! Я тут помру, пока ты подмогу приведешь. Придумай что-нибудь! — У меня меч есть! — спохватился Федя, вспомнив про подарок Оленьки. — Давай я его к веревке привяжу и тебе закину. Ты сук-то и отрубишь. — Да какой же витязь мечом дерево рубить будет? — возмутился в ответ пленник и, тяжело вздохнув, покачал головой. — Не пойдет. Тут места мало, не примеришься толком, скорее ногу себе отрублю. Думай еще! — То есть ты там застрял, а я думай? — выбравшись из овражка, Федя обошел ель. — Ты мне подерзи! Запорю! — Спустись сначала, а потом уж грози! — фыркнул Федя, рассматривая глубокие светлые борозды на стволе выше своей головы. — Слушай, ну ладно тебе! Извини! — пошел на попятную пленник. — Я это… сам не знаю, что делать. Не серчай. — Давно волки-то ушли? — уже зная ответ, все же спросил Федя, мрачно глядя на изодранную кору. — Не знаю. Я ночью сознания лишился, а утром их уже не было. Здоровые, как телята годовалые. Ну и страху я натерпелся. — Угу… у меня лошадь есть и веревка, — подумав, предложил Федя. — Давай с одного края привяжем и попробуем дернуть, глядишь, ногу и вытащишь. — Давай! — воодушевился парень. — Только ты это, побыстрее… а то вдруг… вдруг они вернутся. — До ночи не вернутся, — успокоил его Федя. План его на удивление сработал. Только пришлось еще и самому дернуть, помогая Сивке расширить ловушку. Пленник кулем свалился наземь, громко застонав. Федя подошел, наблюдая, как тот со стонами ворочается, пытаясь встать. Плотненький, крепко сбитый, с холеным лицом и роскошными кудрями. Только сейчас бледный и с болезненным румянцем на круглых щеках. — Нога, — пожаловался тот. — Совсем затекла, не держит. — Ну, давай на лошадь тогда. — Ты совсем дурак, что ли? Я ж говорю, нога онемела, встать не могу, а ты мне — на лошадь?! Не слушая жалобы и ругань спасенного, Федя подвел к тому Сивку. Хлопнул по заду, укладывая рядом с раненным. — Переползай. — Ну ты мастак! — восхищенно ахнул тот, карабкаясь в седло. — Звать-то тебя как, спаситель мой? — Федя я, конюх из Бялки. — Конюх?! — удивился тот, выпрямляясь в седле. — А одет не хуже княжича. Эк у вас в Бялке конюхи-то добро живут. А я Борислав, сын Могуты из Градичей. Спасибо тебе, Федор, вовек доброту твою не забуду! — Так ты что ж, княжич, получается? — удивился Федя. — А то! — широко улыбнулся Борислав, показав крупные белые зубы. — А нашего не видел? — вопреки собственным предчувствиям все же спросил Федя. — Видел, — потемнел взглядом княжич. — Вон… там… дальше, в овражке лежит. Дыхание перехватило. Федя обернулся. Медленно обошел Сивку, выронив поводья. И, кусая губы, глянул вниз, туда, куда указал княжич. Внизу, на изрытой когтями земле, лежал человек. Точнее, то, что от него осталось. Красной тряпкой рядом валялся плащ. Руки все были подраны, некогда белые, богато расшитые рукава превратились в грязные, рваные ленты, кажется, не хватало пальцев. Вместо одной ноги из штанины торчал грязно-бурый обломок кости. На второй, уцелевшей ноге, виднелся погрызенный красный сапог. В горло толкнулся ядовито-жгучий ком. Федя закашлялся. А потом отшатнулся и резко согнулся. Его тошнило. Сильно и неудержимо. До дрожи в коленях, едких слез из глаз. Пришлось ухватиться за елку, буквально повиснув на ней, чтобы не рухнуть в свою же лужу. Там, внизу, лежал он. Вольга Всеславович. Мертвый.