Волчий князь

В быстро сгущающихся сумерках на небе все ярче разгорались звездочки. По земле потянуло холодом. От леса по полям пополз туман. Тяпа зло, с подрыкиванием, тявкнул. — Заткни шавку, быстро! — глухо заворчал Тимофей, сверкнув глазищами в сторону леса. Федя замешкался, чувствуя, как мерзнут пальцы рук и ног. Тьма вокруг вдруг стала тревожной. А на пригорке внезапно загорелась еще пара звездочек. Так низко, словно те скатились с небосклона и упали в траву. Их холодный свет двумя голубыми огоньками разгорался все ярче, медленно приближаясь к стоянке пасечников. Комом по горлу прокатился страх, заставив губы Феди задрожать. Еще чуть-чуть — и он бы сам зарычал. — Шевелись! — одернул его кот. Опомнившись, Федя в один прыжок подскочил к Тяпе. Замахал было руками, шикая на пса. Но Тяпа не унимался. Порыв ветра донес странный чужой запах с прелыми нотками овечьей шерсти. Тяпа обежал преградившего ему дорогу Федю и звонко залаял. Распушив хвост, Тимофей выпустил стальные когти, оставляя глубокие борозды на деревянном бортике. За их спинами захрипели лошади, тревожно и коротко заржав. Только людских голосов слышно не было. — На дорогу не пускай, а то все пропадем! — подстегнул кот. Кинувшись следом, Федя попытался схватить крутящегося у обочины Тяпу. Тот ловко отскакивал от рук, стремясь вскочить на дорогу. Федя запнулся, упал на колени, но все ж изловчился, выбросил вперед тело, схватил пса за задние лапы. Потянул. Но пес, извернувшись, цапнул его за руку. Яркая вспышка боли затмила глаза. Тяпа жалобно завизжал. Федя отшатнулся, отплевываясь от собачьей шерсти и утирая губы рукавом. Песик закрутился на месте, подволакивая задние ноги и скуля. Федя оторопело смотрел на Тяпу, вывалившегося на дорогу. За спиной послышался удаляющийся топот лошадей. А в следующий миг на песика рухнула черная громада. Когти сверкнули молнией и стало тихо. Кот же одним махом втянулся обратно на тюки. На дороге темным комом остался лежать трупик несчастного Тяпы. — Мяа-у! Сопли подобрал и вон под телегу лезь! И молчи! Чего бы ни случилось — молчи! Встать Федя уже не мог. Ноги выворачивало. Шкура словно приросла к телу, сковывая движения. Он оборачивался. Его трясло и ломало. Судорогами прокатывалась по телу уже привычная боль. Если раньше он почти терялся, тонул в ней, то со временем разум все-таки адаптировался. Боль не стала меньше, но теперь он хотя бы не терялся в ней. Едва справился… Негнущимися пальцами нужно выпутаться из штанов. На рубаху времени уже не хватило. Кости вывернулись из суставов, мышцы растянулись, перестраиваясь под новую форму. Кое-как подтащив себя обратно к телеге, Федя закатился за колесо. Там и остался лежать, тяжело дыша мохнатыми боками. В ночной тишине отчетливо бренькнул глухой пастуший колокольчик, следом раздалось хриплое блеяние. Из раскрытой пасти Феди ниткой на землю потянулась слюна. По дороге неспешно брела овца. Самая настоящая живая овца с объемной, ароматно пахнущей шубой. Только глаза у животного отчего-то светились холодным голубым светом. На шее овцы болтался медный болхарь. За овцой шла тьма. Высокая, сутулая и тощая. От животного веяло могильным холодом. Федя затаился, подглядывая между спицами колес, как овца, остановившись посередине дороги, потрясла ушами, тупо поводила мордой из стороны в сторону. Тьма за ней тоже остановилась, сгорбилась и шумно засопела. Длинные узловатые пальцы паучьими лапками мягко заскреблись по дорожной пыли. Федя замер, боясь сделать вдох. Тварь подняла голову, как показалось Феде сначала, украшенную кокошником с гребнем-полумесяцем. Но, присмотревшись, он понял, что ошибся. Наверное, будь Федя сейчас человеком, он бы заорал от ужаса. В шкуре волка мир для него изменился. Страх все еще был, но теперь к нему примешивался осторожный интерес. Безносое лицо существа было обтянуто серой кожей. То, что Федя сначала принял за кокошник, оказалось костяным наростом. Единственный глаз горел тревожным синим светом во лбу. “Лихо”, — догадался Федя, дернув носом. Овца снова заблеяла и, переступая тоненькими ножками, подошла к трупику Тяпы. Принюхалась. И снова заблеяла. А потом опустила морду и начала жрать останки пса. Внутренне Федя передернулся от отвращения. Но часть его наблюдала за овцой с завистью. Та отрывала от пса куски, для удобства прижимая часть тушки копытом. Белая морда почернела. Челюсти с хрустом перемалывали кости. Лихо, опираясь на руки, подкралось к обочине. Медленно осмотрелось. Открыло рот, полный крупных гнилых зубов, но так и не издало ни звука. Овца за его спиной жадно заглатывала остатки Тяпы. И тут Феде поплохело. В каких-то паре шагов от обочины, где сейчас стояло чудовище, валялись его штаны. Тварь повернула голову и хрипло зашипела растягивая гласные: — Кто-о-о… зде-е-есь? Волк прижал уши и оскалился. Пристально, не спуская глаз, следя, как Лихо тянет высохшую руку к штанам. Тело напряглось. Все в нем натянулось тетивой, готовое по едва уловимому сигналу броситься на врага. Волк ощерился. Он не понимал почему, но твердо знал: нельзя позволить Лиху коснуться его вещи. Над головой волка раздалось гулкое урчание. Оно успокаивающим рокотом разлилось по полю. Ласковой рукой пригладило вставшую дыбом шерсть. Лихо застыло, прислушиваясь. Овца облизала место гибели Тяпы. Встряхнулась. И, звякнув болхарем, побрела дальше. Лихо обернулось, провожая овцу взглядом единственного глаза. Затем выпрямилось и двинулось следом. Федя еще долго приходил в себя, вслушиваясь, как ветер доносит до него уже едва уловимое бренькание колокольчика. Вскоре стихло и оно. — М-дау! Вот и все. Мурлыкнул кот, прогибаясь в спине. Федя лежал, уткнувшись носом в холодную землю, и дышал. Волчье сердце колотилось быстро, но уже без той слепой ярости — его медленно отпускало. Он чуял: зло ушло, но его отголоски еще витали в воздухе. Прелый запах разрытой могилы и овечьей шерсти еще тянулся тревожным следом вдоль дороги. Но постепенно его вытесняло пряное разнотравье поля. Вот… окутавшее стоянку безмолвие нарушил одинокий сверчок. Через пару минут к нему присоединились еще несколько. Мир вокруг наполнился привычной тишиной ночи. Но тишина после ухода Лиха оказалась обманчивой. Из темноты донесся далекий, надорванный, на грани боли, ржач — короткий, истеричный — и тут же оборвался. Потом еще один. И снова — ничего. — Лошади… — опомнился Федя, выскакивая из-под телеги. — Сидеть, сказал! — рыкнул Тимофей. Шерсть на загривке у него разом встала дыбом, уши прижались. Тревожно вытянув морду, Федя, казалось, весь обратился в слух. Чуткое волчье ухо ловило едва уловимый гул от топота подкованных копыт. Только отчего-то Феде казалось, что он слышит лишь одну лошадь. Запах упоительного страха вворачивался в чувствительный волчий нос. Словно наяву заставляя переживать азарт погони. Уши ловили ритмичный стук копыт, зовя за собой. В горле пересохло — волк нервно перебрал лапами на месте, словно бы бежал следом. Лишь где-то по краю сознания в лохматой башке раскаленным прутом ожгло понимание, какая страшная беда весчанам — потеря коня. — Невеликая цена, — отмахнулся кот. — Сиди тихо, пройдет мимо лихо. Слышал? Вот и сиди! — Но как же пасечники? У них телеги, а до Черной речки еще два дня пути. Черный хвост злобно стегнул из стороны в сторону. — Сдыхлядь, м-дау… ты бы лучше о себе беспокоился. Что ж ты, дурень, все в каждую бочку лезешь? А? — Тимоша вроде и распекал его, как обычно, но отчего-то Феде казалось, что как-то слишком отстраненно звучал голос кота. Кот сидел, высоко подняв голову. Его желтая радужка сузилась до золотистого тонкого обруча, а сами зрачки, наоборот, превратились в два громадных и черных колодца. — Так это… что ж ты за человек, если другим не помогаешь? — беспокойно переступая лапами, Федя сделал пару неуверенных шагов в сторону, туда, откуда слышался тревожный топот перепуганной лошади. — Так ты и не человек более, — жестко одернул его кот. — А потому — сиди и не дергайся. Нечего тебе там делать! — Как же не человек, — оторопел Федя. — Это же не навсегда! — Ой, сдыхлядь ты наивная, — фыркнул кот. — Неужто думаешь, что если снимешь шкуру и все станет как прежде? Нет, серый, не надейся. Так не бывает. Ничто не проходит бесследно. Топот стих внезапно, будто его и не было. Федя замер, вытянув шею, но поле молчало. Только сверчки многоголосым стрекотом разливались в траве. — Вот и все, — подвел итог Тимофей. Федя еще постоял, не решаясь двинуться, потом медленно осел на землю. Волчья шкура начинала тянуть, чесаться изнутри, будто напоминая о себе. Он сглотнул и отвернулся от дороги. — Ты это, что ли, раз на месте не сидится, обеги стоянку кругом да пометь территорию. Все польза будет. — В смысле пометь? — Мдау, что ж ты лапоть-то такой бестолковый?! Ох, дурнина, все объяснять надо. В траве поваляйся, поссы там… могу, конечно, и я, толку больше будет, но мне лень. А ты у нас такой сердобольный, вот и действуй! Пока твои братушки людишек в лес не уволокли, как лошадок. Беспомощно открыв пасть, Федя уже хотел возразить, что братьев у него нет. Но потом сообразил, о ком говорит Тимоша… и промолчал. Налетевший с леса ветерок, и правда, донес знакомые хищные запахи. Вздохнув, Федя встал. Бегать по округе, обоссывая кусты, было как-то даже не стыдно, неловко что ли. Но толк в словах помощника Яги несомненно был. Радуясь что сейчас ночь и никто его не видит, Федя принялся обегать лагерь по широкому кругу. Остановившись со стороны леса, он все ж воровато огляделся и обреченно задрал заднюю лапу. Теплая струя ушла в траву, и Федя неожиданно ощутил, как вместе с ней изнутри выходит напряжение. Запах — резкий, звериный — лег поверх земли уверенной меткой. Ветер тут же подхватил след и понес к лесу. Федя побежал дальше, стараясь держаться открытого места. Трава путалась под лапами, холодная роса мгновенно намочила брюхо. Он слышал возню полевок, чуял их маленькие наполненные теплом тела. Над головой бесшумной тенью пронесся сыч. Где-то в стороне леса что-то недовольно фыркнуло, оттуда еще доносился металлических запах свежей крови. Федя замедлился, поднял голову, втянул воздух глубже. К ней примешивался чужой мускусный запах. Но он быстро слабел, теряя силу. И вскоре совсем растаял. Федя добежал до дороги и остановился, тяжело дыша. Вот и все — круг замкнулся. Он постоял еще немного, прислушиваясь. Ночь больше не давила. Странно даже, насколько стало спокойно. Он еще раз прислушался. И, внезапно поддавшись порыву, завыл, оповещая округу о себе. Лес не ответил. Встряхнувшись, окончательно успокоившись, он повернул обратно к телегам. Туда, откуда пахло костром и спящими людьми. Он бежал ровно, без спешки, чувствуя, как земля мягко принимает лапы. Запах костра и людей тянул уверенно, как путеводная нить. И следом за этим пониманием словно заноза заныли в голове слова Тимоши: “Ничто не проходит бесследно.” Федя хотел было отмахнуться от них, сказать себе, что все это временно. Ночь, страх, волчья шкура. Пройдет. Скоро все пройдет и он снова станет собой. Но чем ближе была стоянка, тем отчетливее он чувствовал, как беспокойнее становилось на душе. Даже закрыв глаза, он знал, где лежат люди, где сидит Тимоша. Знал, что они спят. И знал, что в темноте вокруг них есть только он. Но ведь днем-то все иначе? Правда? Но сомнения не хотели уходить. Федя замедлил шаг и лег в траву у края стоянки, не подходя ближе. Так было правильнее. Спокойнее. Завтра он обязательно проверит, насколько правдивы слова Тимоши. Главное только встать пораньше, успеть обратиться до того, как пасечники проснутся.