Мерзнем в Париже

      Олег был в квартире, окна которой выходили на Триумфальную арку. Там проходила вечеринка в честь начала учебного года. Она, правда, опоздала недели на три, но никто не жаловался. Эта квартира принадлежала девушке из его — точнее, их с Колей — группы. Конечно, все учащиеся не пришли (зато пришли люди, которых он вообще никогда не видел — скорее всего, ее друзья). Она была француженкой, но ее родители, видимо, мечтали, чтобы она выучила английский язык, поэтому она тоже училась с ними на англоязычном факультете международных отношений. Их лекции и семинары были полностью на английском (пусть часто эти занятия вели французские преподаватели), но Олег понимал, что на неформальной вечеринке он будет звучать глупо. Он там не звучал вообще. Все говорили на французском.       Их с Колей «родители» работали в большой логистической компании на управляющих позициях и ничего международного в этих перевозках не было. Однако мать Коли всегда мечтала, чтобы ее сын, который когда-то (давно) хорошо учился и так хорошо знал английский язык, попробовал пожить за границей. Сейчас Олегу хотелось с ней поспорить и предложить, чтобы они отправили его в Англию или Америку, а не заставляли мучиться во Франции, которая ему явно не нравилась. Нет, Олег не будет думать о Коле: о его депрессии, жалобах и тотальной несамостоятельности. Один вечер он может посидеть дома один. Ему же в радость.       Все разошлись по компаниям. Олег сидел за журнальным столом у открытого окна с хозяйкой квартиры и с его другим одногруппником — парнем, который приехал из Канады по Эразмусу. Он, кажется, был на год старше. Они начали обсуждать «Бивня». Это была не лучшая стратегия — вспоминать хоррор кино из страны другого человека, но этому парню явно нравилось, потому что он поддерживал разговор.       За этим же столом с бокалом красного вина в руках сидел парень, которого он раньше не видел. Он был красивым, даже слишком, хоть и сутулился. У него были длинные волнистые рыжие волосы, тонкая серьга в ухе и пухлые губы, которые от вина выглядели темными и, наверное, на вкус были терпко-кислыми. Олег старался на него не смотреть — особенно на губы, — но вот рыжий на него очень даже внимательно смотрел. Олег отвел взгляд, но потом вернул обратно, скользнув по его кружевному черному топу.       — А вы смотрели «Видеодром»? Он про то, как человек сходит с ума от телесигналов, — сказал он с сильным акцентом.       Только Олег не понял, что это был за акцент.       — Бля, это такое старье, — улыбнулся канадец. — Ты фанат?       Рыжий закатил глаза, но с улыбкой и снова посмотрел на него, прищурившись. Еще один раз, и он начнет смущаться.       — Можно и так сказать, — тихо ответил он.       До двенадцати Олег слонялся туда-сюда, то и дело включаясь в сплетни. В основном, они сплетничали о преподавателях. В этом, наверное, и была ценность вечеринок и разговоров с местными — даже если эти местные, в конце концов, тоже в основе своей были эмигрантами или экспатами. Хотя экспаты не учились в университетах и не пили вино чуть дороже самого дешевого. Интересно, эти местные пойдут обсуждать его за спиной после того, как он покинет вечеринку? Скорее всего. Он не собирался жаловаться. В конце концов, он же об этом никогда не узнает.       Вскоре Олегу захотелось курить. Он направился к дверям на балкон. В этой квартире он был большой. Летом там уже собралась бы толпа, но сейчас было холодно, поэтому он решил воспользоваться возможностью немного побыть в одиночестве. От шума голосов и музыки у него начинала болеть голова.       — Привет, — рыжий любитель телесигналов и фильмов восьмидесятых перегородил ему путь на балкон.       — Привет, — улыбнулся Олег.       Он положил руку ему на голое плечо и аккуратно отодвинул — как вешалку (в хорошем смысле).       — Холодно! — в унисон прокричали девочки.       Олег уже стоял снаружи. Он приоткрыл дверь пошире, чтобы рыжий тоже смог зайти. Ему же явно хотелось. Правда, в таком наряде он себе точно что-нибудь отморозит, но это были не проблемы Олега. Рыжий манерно взял у него сигарету. Все его жесты выглядели так, словно его снимали в каком-то низкорейтинговом эротическом кино — или в клипе ВИА Гры.       — Мы не знакомы, кажется, — сказал Олег.       — Кайл, — сказал он, протянув ему руку с серебряным (или платиновым) кольцом на среднем пальце и идеальным маникюром.       Это имя ему не подходило. Кайл ассоциировался с чем-то холодным и гладким, как стеклянный шарик, ударяющий о мраморный пол, а этот парень был пиздец каким горячим, с этими пухлыми губами и тонкой, загорелой шеей.       — Олег.       Он даже попытался произнести его имя правильно. Почти получилось. Иногда Олегу казалось, что преподаватели в университете коверкали его простое имя специально, съедая последнюю букву. Только он не был «с молоком», он был Олегом.       — Мы не знакомы, — повторил Кайл все с тем же непонятным акцентом. — Я просто старше на год. Я в этом году заканчиваю бакалавриат.       — Ты откуда?       — Отовсюду, — сказал он, затянувшись и подмигнув. — Не заморачивайся. Я вырос в Италии, но я жил на Филиппинах и в Австралии. Еще я был на Эразмусе в Швеции. Это было круто. Мне нравится северная природа.       Олег пытался изображать заинтересованность, а не пугать его своим славянским мертвым взглядом. Не то чтобы ему было неинтересно. Просто сам он был только во Франции, не считая России. Еще его родители (в полной комплектации, с его родной мамой) в 2000-е ездили в Египет, но его с собой не брали, потому что он был капризным мудаком. Так говорил отец.       — Ты там так загорел?       Кайл облизал губы, склонив голову.       — Это автозагар.       Олег начал представлять, как он голый стоял в ванной и втирал крем в свою шею, в этот плоский живот с тонкой талией и ниже, по крепким бедрам. Хорошо, что Олег был в пальто. Хорошо, что Стас когда-то украл целых два.       — Тебе идет.       — Ты же не знаешь, как я выгляжу без него.       Олег не смог придумать оригинальный ответ. Если бы даже он придумал, то не смог бы точно перевести его на французский. Пока он делал только так. Ему не хватало времени учить язык. Английский он выучил лишь тогда, когда у него была возможность заниматься только им. Это было давно, в школе. В Париже, как ни странно, такой возможности не было. Приходилось познавать его в дикой природе, то есть, позориться перед аптекарями и официантами.       Акцент у Кайла, впрочем, был гораздо сильнее, чем у него. Понять его местами было сложно.       — Мы можем говорить по-английски, — предложил Олег.       Кайл покачал головой и выбросил сигарету с балкона.       — Мне нужно практиковаться, — сказал он и подошел к нему ближе. — А еще я не хочу говорить.       Олег поднял брови. Кайл взял его за руку и потянул к двери. Рука у него была сухая и холодная. Олег открыл дверь и зашел внутрь квартиры, отпустив его. Он взял чей-то бокал вина с низкого шкафа из темного дерева и последовал за Кайлом в маленькую спальню. В ней были только кровать и письменный стол — и много картин современных художников, которых он не знал. Современного искусства он тоже не понимал. В комнатке даже окна не было.       Это было глупо с его стороны, но Олег действительно предполагал, что они остановятся на поцелуях. Кайл просто прикусит губу, хитро улыбнется и, надавив на его плечи, уложит его на застеленную мягким пледом кровать. Потом он залезет на него сверху, нежно поцелует его губы, просунув свой горячий язык глубже. Он будет целовать его долго, до ноющих губ, до твердого, влажного стояка в трусах, до пелены перед глазами, а потом он просто хихикнет, помашет рукой и уйдет. Олег потом даже не будет мастурбировать. Он просто останется здесь на пять минут, глубоко подышит и вернется обратно.       В конце концов, Олег уже так делал. Он не гордился своим блядством, — как назвал это Стас, с которым он один раз поделился в приступе чувства вины, — но он действительно не видел в этом ничего ужасного. Что сделает Коля, если узнает, что летом он целовался с парнем, которого встретил на фестивале? Это был просто поцелуй. Он его бросит? И что дальше? Он запряжет Стаса бегать ему за пивом? Смешно. Это было плохо — вести себя, как мудак, потому что кто-то от тебя зависит (пусть и в мелочах), но Олег вел себя так не поэтому. Просто ему было девятнадцать, и он хотел почувствовать на себе другие руки и другие губы, а не быть монашкой, которая на сто процентов верна своему первому. Он хотел, чтобы Кайл мягко стонал от того, что Олег сжимал его задницу в тонких брюках в руках и ласкал его большой рот, который был на вкус как вино и сигареты.       Естественно, на поцелуе они не закончили. Кайл встал, тяжело дыша, подошел к двери и закрыл ее на замок. В свете тусклой лампы он был еще красивее, как принц из сказки — порнографической, — с этими длинными руками и очерченной челюстью, за которую Олег хотел взяться и — да, трахнуть его в рот. Кайл все сделал сам: он сам расстегнул ему ширинку, сам вытащил его член и сам обхватил его губами. Его мягкие волосы щекотали ему бедра. Олегу было офигенно. Конечно, он будет жалеть, и ему будет стыдно, мерзко и липко, но в моменте это было хорошо.       Когда уже Олег ему отсасывал, кончивший и довольный, но еще пока ни о чем не сожалеющий, гладя внутреннюю сторону его горячего бедра и слушая сладкие qui, qui — явно наигранные, но такие возбуждающие, — из салона доносилась B2b от Charli XCX. В принципе, она помогала держать ритм. Он еще много раз послушает эту песню. Она будет его убивать, уничтожать, выкручивать все его внутренности, но это будет потом. Пока что у него был горячий член во рту, цепкая рука на затылке и qui, qui, qui.       Олег вернулся домой около двух ночи. Коля не спал. Он смотрел видео «Что стало с Сергеем Симоновым» и играл в какую-то игрушку на телефоне — все еще на кухне, все еще за барной стойкой, словно он прирос к этому стулу. Волосы у него были растрепанные и сухие от постоянных осветлений. Забавно, что Коля пил много и пил каждый день, но между ним трезвым и пьяным не было совершенно никакой разницы. Олег не знал, хорошо это было или плохо.       — Привет, — улыбнулся он. — Я сделал цезарь. Будешь?       Есть Олег хотел. Ему вдруг стало плохо от этой мысли и от предложения Коли тоже. Было бы лучше, если бы Коля ничего не делал и раздражал его своим бездействием. Олег вздохнул.       — Да, сейчас.       Олег вошел в ванную, резко открыв дверь. Она была не заперта.       — Твою мать, — шикнул Стас.       Олег нахмурился. Стас стоял в душевой кабине в одних трусах и поливал свой темно-синий свитер из душевой лейки. Ладно. Он привык.       — Я на секунду, — сказал он и умылся.       Он собирался почистить зубы, потому что он этого так и не сделал после минета. Он не хотел опускаться до абсолютно сумасшедшего уровня мерзости и идти целовать Колю так. Проблема была в том, что Стас явно спросит у него, зачем он чистит зубы перед ужином. Или нет? Он вообще выглядел так, как будто у него уже совсем шарики за ролики заехали. Что за приступ ручной стирки посреди ночи? Зубы Олег все же почистил. Стас ему ничего не сказал.       Цезарь был вкусным, хоть и плавал в соусе. Сергей Симонов окончательно ебанулся. Коля был молчаливым, но улыбчивым. Олег начинал тихо сгорать от стыда, но он знал, что это пройдет — несколько недель без подобных инцидентов, пару вечеров, когда Коля, вместо цезаря, приготовит ему проблему, и он перестанет беспокоиться по этому поводу. Они особо не разговаривали. Звезды нижнего интернета Коле были более интересны, чем вечеринка.       В постели Коля просто отвернулся от него и уснул. В спальне было холодно и душно одновременно. Олег не мог уснуть. Завтра был последний день учебы перед выходными, а выходные были полны бытовых дел. В эмиграции, даже хорошо организованной, дела копились быстрее, чем Олег успевал с ними справляться. Только он не думал о продуктах, уборке, квитанциях и новом рецепте на линзы. Он думал о себе, о Кайле, о Коле. У них даже имена были похожи. Кайл, Коля. Эти звуки, эти стеклянные шарики долбили ему по черепу — изнутри.       В Москве все было хорошо. В одиннадцатом классе они с Колей много и горячо трахались, долго и глубоко разговаривали, громко и пронзительно смеялись. Они гуляли по Патриаршим и по Воробьевым горам, ездили на шашлыки с друзьями Коли, ходили на концерты. Это были хорошее лето и хорошая осень. Даже первое время в Париже все было хорошо. В конце концов, Коля же поступил в университет — он делал все сам, от экзаменов до мотивационного письма. Что случилось потом? Может быть, он ожидал, что, когда решатся основные проблемы, его жизнь вдруг станет прежней? Просто так, по инерции, в Париже у него будут точно такие же друзья, как и в Москве, шумная и веселая компания из людей, которые знали его почти всю жизнь. Видеозвонки с мамой никак не будут отличаться от реальных встреч. Французский из учебников будет похож на французский из реальной жизни. Никто никогда не посмотрит на него косо, потому что он иностранец, не посмеется над ним за спиной из-за акцента; не выскажет пассивно-агрессивное замечание, которое Коля будет даже не в состоянии понять. Магазины будут открыты по воскресеньям, а дома всегда будет тепло.       Мог ли он действительно в это верить? Можно ли было его за это винить?       Олег не знал.       У него самого никогда не было ни таких друзей, ни такой мамы. Он не ожидал, что жизнь в другой стране — и жизнь в принципе — будет гладить его по голове. Коля ожидал? Видимо. Поэтому он все больше стремился внутрь себя, а там у него была одна лишь ностальгия.       Это все было очень печально и драматично. Однако было ли это поводом сосать первому встречному?

—

      Эдуард долго не мог уснуть после того, как Стас ушел. Ему было жарко, хотя он выключил все радиаторы. Одеяло лежало на нем подобно бетонному блоку. Он встал, открыл окно, взглянул на двор и закрыл глаза, позволив холодному воздуху остудить себя. Любой шум действовал ему на нервы, а в четвертом районе его всегда было достаточно. Машина проехала. Человек засмеялся. Сосед уронил книгу.       Эдуард бросил пить снотворные около месяца назад. Результат, видимо, еще не был стабильным. Два года назад он бы совсем не уснул без таблеток, но еще вчера он мог спокойно положить подушку на голову и нормально отдохнуть, чтобы на следующий день продуктивно работать, а в этот раз у него не получалось.       В его голове крутилась сцена, в которой он давал пощечину Стасу, подумав, что так было нужно, что все было в порядке, потому что еще перед свиданием он раза три проверил его профиль, но оказалось, что это была ошибка. У него в голове звучали его слова о том, что предложение вызвать такси равнялось отношению к нему, как к проститутке.       Почему он так сказал? Разве раньше было так сложно? С его девушками и парнями?       Нет. Только вот Стас был первым после происшествий двухлетней давности, поэтому, можно считать, что он был первым в принципе.       Было уже четыре утра. Вставать ему нужно было в восемь.       Он закрыл окно и вернулся в постель, присев на нее. Подушка пока еще была холодная и приятно ощущалась, когда касалась поясницы. Он разблокировал телефон и написал Джулиану.       Эдуард: Привет. Извини, что поздно. Я совсем не могу спать. Мы можем завтра в обед встретиться? Лучше оффлайн. Оплачу за срочность.       Эдуард: Это правда срочно.       Джулиан, конечно, не ответит до начала его рабочего дня, но он был уверен, что ответит сразу же, как только тот начнется. Эдуард же один из самых сложных его случаев. Дело было еще и в том, что его психотерапевт был молодым, но Эдуард не сомневался, что он — тяжелый случай.       Никто не советовал Эдуарду пойти к психотерапевту — никого и не было. Он тогда остался в Париже один, в девятом округе, в маленьком двухэтажном доме, в пустой квартире с высокими потолками и сломанными жалюзи, которые нужно было поддевать рукой, чтобы они опускались. Через раз они противились и с оглушительным звуком падали вниз.       Эдуард и сам догадался, что после произошедшего ему нужно было к психотерапевту.       Первый год он был в аду. Первое полугодие второго — в чистилище. До рая ему было очень далеко, но он хотя бы мог спать (до недавнего времени) и даже смог сходить на одно свидание, которое совсем не должно было разворошить его старые раны, но каким-то образом оно не просто надавило на них, а отпинало со всей силы. Забавно, что Стас, наверное, даже этого не почувствовал. Он был слишком полон собой, слишком зациклен на себе. Эдуард это видел. Жизнь научила его разбираться в людях.       В итоге, Эдуард уснул в семь и проспал целый час. Это было лучше, чем ничего. Ему хотелось съесть что-то жирное и объемное на завтрак, но заведений, которые бы подавали нормальную еду по утрам, в округе не было — одни лишь булочные, где все заказывали выпечку размером с пол-ладони и горький кофе. Эдуарду все еще было сложно это принять. Он заказал стейк с пюре в офис и съел его перед началом рабочего дня. Его коллеги, может, и подумали, что он идиот, но ничего не сказали. Он тоже умел общаться на языке микроагрессии, если что.       Джулиан: Конечно. В 13:00 жду тебя!       Офис Джулиана находился ближе к его дому, чем к офису — на Риволи, в одном из зданий на широком проспекте. На первом этаже был магазин японского саке, и нужно было пройти сквозь него и подняться по лестнице, чтобы оказаться у его двери. Он поздоровался с женщиной с прямыми волосами за кассой магазина и пошел наверх.       У Джулиана были впалые щеки, очки и джемпер, словно предназначенный для моли. В общем, он отлично помещал себя в стереотип о психотерапевте. Эдуарду всегда нравился его голос. Он, и правда, его успокаивал, этот размеренный тон, интонация, что шла вниз.       Его офис был светлым и пустым, чтобы глазам было не за что зацепиться, видимо. В широком окне справа от Эдуарда было каштановое дерево.       — Почему ты подумал, что он обиделся, а не просто обозначил свои границы? Или просто пошутил?       — Потому что он звучал раздраженно. Потому что он не посмотрел мне в глаза. Я знаю, как это все звучит. Просто мне стало тяжело после того, как он ушел. Что если у него была какая-то сексуальная травма в прошлом?       Джулиан взял паузу, прежде чем ответить.       — Какая часть этого умозаключения идет от твоей травмы? И какая от него и его слов?       — Я думаю, что все идет от меня.       — Думать и чувствовать — разные вещи.       — Ты не спрашивал о чувствах, — хмыкнул Эдуард. — Что мне делать?       Джулиан пожал плечами. Класс. Супер.       — Терпеть неизвестность или поговорить с ним. Это твой выбор.       — Поговорить об этом после первого свидания?       — Если это первое свидание — важно держать динамику, а не…       — А не накидывать на человека свои травмы, действительно, — перебил Эдуард. Он не был раздражен, просто разочарован — в себе, в первую очередь. — Я думаю, я просто встречусь с кем-нибудь другим.       — Свидание было плохим?       — Нет, хорошим. Мне все понравилось. Просто мне нужен кто-то попроще.       — В каком плане?       Эдуард ушел от темы, и они перешли к симптомам бессонницы.       Он многое не рассказал — про пощечину и про то, что было очень сложно найти человека, который бы ему поддавался. Ему не нужен был мальчик, которому просто нравился грубый секс с элементами БДСМ, закрытые клубы и прочая фигня. Ему не нужны были нудные обозначения границ и разговоры о стоп-словах. Ему должны были просто доверять — без ограничений. Точнее, ограничения, естественно, были, но Эдуард должен был ставить их сам. Секс, особенно правильный, помогал ему гораздо лучше таблеток и разговоров. Когда-нибудь он поговорит с Джулианом об этом, тот узнает все детали, и, наверное, его подход изменится, но Эдуард не мог об этом говорить. Ему было трудно сказать, почему.       — Я выпишу тебе другие седативные. Их нужно начинать пить с утра. Они не влияют на внимание и концентрацию.       — Типа мелатонина? Он мне не помогает.       — Это сочетание мелатонина и другого активного вещества. Если не поможет — мы решим этот вопрос. Эдуард, если тебе будет полезен мой личный совет, то допусти мысль, что то, что когда-то случилось с тобой — статистически невероятно. Эта логика, которую ты себе придумал, во второй раз уже точно не сработает.       Ему нравились советы от Джулиана-человека. Он умел заметить то, чего в упор не замечал сам Эдуард. Хотя позитивный эффект от этих слов длился недолго.       Джулиан был из Лондона, и каждый раз, когда Эдуард заходил в его офис, он вспоминал песню «Лондон – Париж» и улыбался. В последнее время. В первый год он не мог улыбаться. Он мог только уговаривать себя не долбиться башкой об стену.       Он не мог ходить к французскому психотерапевту из-за языкового барьера — его французского едва хватало для разговоров с курьерами по телефону, а на русском он говорить боялся. На английском все звучало менее ужасно и менее эмоционально.       — Хочешь покорить математика логикой? — хмыкнул Эдуард.       — Наш преподаватель математики говорил, что у математики плохая репутация, потому что люди ассоциируют ее с цифрами, а не с логикой.       Эдуард мягко засмеялся, взяв в руки бумажный рецепт. Сколько он таких уже держал в руках? Хорошо, что его компания давала ему страховку — иначе все закончилось бы очень плохо.       — До встречи, Джулиан.       Они пожали руки. Встреча же обязательно состоится. Увы.       Эдуард решил поехать на работу на метро, чтобы избежать пробок. Парижское метро сильно отличалось по пунктуальности от московского, но ничего. У него в этот день больше не было встреч, только графики цен и постоянно ломающийся код торговой системы. В метро он стоял, взявшись за поручень. Было душно и темно. От кудрявой женщины рядом пахло цветочными духами.       Эдуард: Привет, как ты?       Он ответил практически сразу.       Стас: нормально.       У Эдуарда от этого сообщения поднялась волна тревоги, но он ее подавил. Ебучая точка.       Эдуард: Тебе нравится Розалия? У нее концерт в следующую субботу.       Он прочитал, но не ответил. Эдуард убрал телефон в карман.       В офисе его встретили искусственные деревья и запах пота, смешанный с парфюмом. Все возвращались с обеда. Он так и не поел, но он и не хотел после своего убойного завтрака. Эдуард сделал себе кофе и сел за стол. Сегодня он был у окна с видом на торговый центр и женщин, чьи отфотошопленные лица рекламировали тушь для ресниц.       Стас: ну я слышал пару песен из люкса       Стас: прямо рай для лингвиста       Стас: особенно мне нравится название sexo, violencia y llantas       Стас: whatever llantas means       Эдуард улыбнулся, взглянув на сообщение. В некоторых своих задачах он не мог прерываться на телефон, особенно там, где нужна была скорость реакции, поэтому он ответил только ближе к пяти.       Эдуард: Сходишь со мной?       Стас: давай       Стас: твоя любимая песня?       Эдуард: Berghain?       Стас ответил через три минуты.       Стас: под такую только пощечины ебашить       Стас: извини ххахаа       Господи, спаси и сохрани.       Он купил два билета и внес концерт в календарь.