Пропасть с тобой, моя судьба

Marquise, vous souvenez-vous

Du menuet que nous dansâmes?

Il était discret, noble et doux,

Comme l’accord de nos deux âmes

***

После Парижа Петербург казался скупым на краски и совсем потерянным в зимней метели. Маменька ещё до его отъезда во Францию всё сухо отшучивалась: «Укатишь в свои Парижи — и родимый город разлюбишь. Там ведь всё другое — люди, архитектура, небо не такое понурое». Шутила — а шутка-то правдой обернулась. Илья буравил усталыми глазами вьющийся за окном снег, штили узорных крыш, купола и решётки и искренне всё это ненавидел. Ненавидел зябнущих прохожих за окном, ненавидел их опорошенные белым шинели, ненавидел мерзкий визг северного ветра, ненавидел всей душой вычурную раму окна его родной усадьбы. Неву ненавидел. А любил Илья мягкую парижскую зиму — любил, когда снежочек выпадал и сразу таял к солнечному полудню. Тем непримечательным вечером он возвращался из уютного кабака по узким улочкам Латинского квартала, освещённым слабым мигающим светом фонарей. Шёл он, петляя и шатаясь, вместе с новым другом — даже имени его он уже не припомнит, помнит лишь прекрасные карие глаза с янтарными искрами в них, будто в очи эти плеснули сам мёд. Незнакомец-друг ему весь вечер говорил, что Париж — la ville de l'amour, и никто Илью здесь никогда не посрамит, кого бы он не любил. Илья потом отчаянно прижимал друга к стене из серого кирпича, грубо впивался губами в его кисловатые от вина уста, ненасытно кусал их до солёного привкуса крови — а внутри было так тепло от свободы, настоящей liberté, коей он в родительском доме никогда не испытает. Сорбонна, милая Сорбонна его одарила не только знаниями — она наконец позволила ему вкусить настоящий goût de vivre, коснуться бытия, не закованного в петербургский чугун. Жаркие споры и дебаты аж до драк и страстных хватаний оппонентов за повязанные по последней моде платки, сладчайшее французское вино каждый вечер, прекрасные мужчины с резкими, породистыми носами и облаком тёмных кудрей. Илья наконец-то жил, а не боялся каждый раз возвращаться домой после очередной вылазки с дражайшим Маркушей в театр. Илья тогда ввалился в свою небогатую комнату общежития коллежа, пьяный и от вина, и от необузданного счастья. Его соседушка — добродушный толстячок-теолог (до сих пор Илья не понимал, что за мудрёную науку он там постигает) — тут же вручил ему письмо с крайне виноватым выражением лица. — De la part de votre père. Du comte Malinine. Хотелось письмецо-то это сразу выбросить — Илья даже под неловкие смешки соседушки раскрыл ветхое окно, запуская в затхлую комнатку морозный воздух, и уж было замахнулся конвертом, но сразу посмеялся да прекратил забавляться. В глазах всё ещё от алкоголя было мутно — и от поцелуя с прекрасным незнакомцем тоже. Они условились там же в кабаке на следующей неделе встретиться, дай Бог так этому и бывать. Илья непослушными руками открывает конверт и наконец трезвеет, как только вчитывается в первые строки письма. Пальцы тут же дрожат, дышать нужно часто, глубоко, чтобы воздух несчастный вообще в лёгкие попадал: «Губернаторская дочка, Анна Александровна, желает с женихом познакомиться. С тобой, то бишь». «У неё хватка стальная — как раз такого беса, как ты, усмирит». Почерк отцовский перед глазами пляшет, размашистые буквы скачут, с ума лишь пуще сводят. «Срочно в Петербург явиться, учёбу приостановить до дальнейшего уведомления». Да быть того не может! «Завтра выезжаешь, карету пригонят». И напоследок, как пуля из револьвера в лоб: «Надеюсь, ты, неблагодарный отпрыск, уж за голову возьмёшься — прозябаем в долгах, не тянем ни твою Сорбонну, ни хозяйство. Возвращайся и отрабатывай». «Малинин Сергей Романович». В ушах звенит, в глазах всё рябит до абсолютного беспамятства. Соседушка ему помогает упаковывать по саквояжам все накупленные сюртуки и ботинки, а у Ильи от несправедливости аж зубы сводит. Как он смеет, как он, сука, смеет — Илья пусть и гулял, развлекался, но учился прилежно и вдумчиво, как папенька с маменькой и хотели, как с детства ему твердили. Ботанику он любил, понимал, и в деле семейном пригодится — а вдруг новые сорта яблонь и вишни выведет, вот такие научные прорывы все вложенные в учёбу деньги и окупят. Илья смотрит на свои горшки орхидей да гибискусов — придётся здесь оставить, не везти же назад в Россию по морозу паршивому через пол-Европы?! Подступала к горлу ярость, самая животная, удушливая, мерзкая. Разрыдался тогда Илья, соседушка утешал, к груди прижимал и ласково за плечи обнимал, как обиженного ребёнка. Бросать учёбу, бросать ставший родным Париж, возвращаться в опостылевший дом, жениться на этой богомерзкой, скучной жабе… Видеть постоянно ненавистного отца и ставшую собственной тенью запуганную маменьку. Карета и правда подъехала за ним следующим утром, как батенькой было обещано, отвезла прямиком на вокзал дожидаться ближайшего поезда до Петербурга. Орхидеи и гибискусы и впрямь достались соседушке — как прощальный подарок о странном русском дворянине-ботанике, который кутил, выращивал цветы, а потом рыдал у него раненой белугой на плече. Souvenir d'un ami russe. Теперь он в своей петербургской спальне, и Илья наконец смотрит на себя в зеркало. На нём синий, бархатный камзол — матушка горделиво сказала, специально для него вчера дошили, расписали золотом да мелким жемчугом, лишь бы своей невесте с «врождённым», изысканным вкусом женишок пришёлся по душе. Шёлковый белый платочек повязали, копну светлых кудрей расчесали и уложили волосок к волоску, надушили чем-то приторным, небось, ванилью. Всего умыли, осталось только верёвками связать, как агнеца на закланье. Аглая, его старая беспокойная нянька ещё с самого младенчества, вертелась вокруг да около — поправляла натянутые до колен сапоги, как совсем мальчишке, опять чесала его ангелоподобные кудри, заботливо проходилась белой пудрой по и так бледному от тоски лицу. Видимо, понурое, мягко выражаясь, настроение графа было ей очевидно, поэтому она пыталась его приподнять: — Что же вы так убиваетесь, Илюшенька? – полные морщинистые ручонки порхают по его плечам, расправляя шикарный бархат камзола. — Красивый как ангел, теперь ещё и учёный! Невеста – радость и загляденье, истинная maîtresse de maison будет. Носик кверху! Илье, право, охота её прогнать с глаз долой, предварительно запустив что-то громоздкое и твёрдое ей в лоб. Неужто она не понимает, что брак ради статуса и состояния — это металлические, раскаленные кандалы? Да пусть хоть литым золотом покрытые, хоть алмазами испещрённые, но это обуза, которая из него всё человеческое выжжет. Не стоит его утешать, лишь душу, если честно, изводит. Он отводит взор, лишь бы её мягкую лыбу, сквозь года ставшую родной и близкой, не видеть, и шепчет: — Не хочу не по любви жениться. А кто бы захотел, Аглая Ивановна? Нянечка замолкает, губы поджимает. Тут, видимо, сказать ей нечего, да и против воли хозяина этого особняка она роптать не смеет. Илье охота по зеркалу ударить, лишь бы себя, разряженного как кукла на стеклянной витрине, не видеть в этой золочённой раме. Лицо его аж искажается злобой и печалью, но тут дверь его опочивальни открывается, и в комнату шустрым рыжим бельчонком врывается Ирочка — младшая сестрёнка, которая с момента его отъезда в Париж стала лишь болтливее и громче, лишь одну её в тишине этого домины и слышно. Кудри в хвосте связаны пышной лентой — да та того и гляди с неё вот-вот свалится. Ему приходится натянуть на лицо непроницаемую маску довольства, и он неискренне улыбается для своей нарядной сестрички, радостно кружащуюся перед ним в своём новеньком платьице, расшитом ажурной розовой сеткой. Она была похожа на маменьку, до того, как отец её извел — такая же светло-рыженькая, с серыми глазами и драгоценной россыпью пёстрых веснушек на лице. Настоящая весна, коли человечком была, — это Илья пошёл ликом в своего лишённого красок отца — бледный, со светло-голубыми бездонными глазами, будто бы присыпанными пеплом кудрями. Не любил Илья отца своего видеть — а в зеркале сталкивался с ним каждый раз. Вот так горько судьба над ним в очередной раз надсмеялась.  Он смотрит на Ирочку и прежнюю, заботливую маму видит, поэтому по-доброму из себя выдавливает: — Ирочка, ну и красавица ты сегодня. Затмишь, небось, мою невесту на балу. Аглая довольно поддакивает, видимо, хоть какое-то подобие улыбки на лице графа её всё-таки успокаивает. Рыжая девчонка расплывается в широкой, беззубой улыбке и скачет вокруг Ильи, лопоча на своём пока ещё кривом-косом французском: — Oh, tu es si beau aussi! Ты как принц! Так красиво! Этот щебет ему, если честно, легче совсем не делает, хотя сестричке он и продолжает измученно улыбаться. Да уж, принц, несколько ночей не спавший. Хорошо Аглаюшка постаралась, ничего не скажешь — напудрила его мешки под глазами и впавшие скулы, так он ещё пуще на восставшего мертвеца похож. Бледный, как и этот прозябший, замерший навеки в холоде и пасмурных осадках Петербург. Дверь слегка приоткрывается, робко, будто один лишь шум двери пробудет в этом доме зверя — и в комнату входит la maman. Рыжие волосы Таисии Львовны убраны в строгий пучок, и на ней платье из тёмно-багрового бархата. Так она строга и прекрасна в этой своей чопорной аккуратности — походила на статуэтку, выточенную искусным мастером. Прекрасная, mais presque sans vie. Сергей Романович её такой сделал — своими нравоучениями, упрёками, многолетним презрением. Женился на рыжей бестии и заковал её в холодный мрамор. Мама послушно складывает руки впереди и спрашивает ровным голосом, нелишёным, всё же, тусклой искорки материнской заботы: — Нравится? Всё хорошо? Она интересуется, конечно же, про камзол. Илья знает, чувствует, что ей на его переживания и тяготы не всё равно, что у неё, должно быть, сердце кровью обливается сына на нелюбимой женщине женить, да что она может поделать? Семейство погрязло в долгах, остаётся или продавать второе имение — а вместе с ним и яблоневые и вишнёвые сады, взлелеянные ещё прадедом, или роднится с более самодостаточной династией. Илью приметили на губернаторскому балу — красивый, умный мальчик. Отличный товар, не так ведь? Вот и папенька так полагает. А маменька ничего против сказать не смеет. Камзол и впрямь хорош, и голубоглазому Илье к лицу. Но он хочет специально задеть, больнее маме сделать, хоть на ком-то свою боль вытеснить — и поддаётся этому тёмному, извращённому порыву. Ей не привыкать — и так в тень едва ли людскую превратилась, исхудавшая и лишённая любых эмоций на своём остром, некогда весёлом и улыбчивом лице. Папеньке, наверное, было интересно такую красивую и полную жизни женщину ломать. И в Илье, видимо, эта толика безбожного садизма есть. — Отвратительно на самом деле, ты не умеешь мне одежду подбирать. Mais on n'y peut rien. Не побежишь же сейчас к портному перешивать. Таисия Львовна глаза прячет от стыда, а Ирочка, как единственно всё ещё улыбающийся человечек в этой тусклой комнате, причитает: — Pourquoi tu mens, frère? Прекрасный наряд! Да отец у него урод, и он в него. Сестричка жмётся к маме, берёт её за холодные руки, будто отогреть пытаясь. Их маленький, едва пылающий огонёчек, который Илья боится слишком быстро к себе, окоченевшему, подпускать. Сломают её здесь, и Илье аж плакать охота. Сломают как маму, как его. Несчастные богатые дворяне. Таисия Львовна мягко, машинально гладит Ирочку по голове, пробуждая в себе последние остатки былой ласки, силясь улыбнуться своими вечно поджатыми в тоске и боли губами. Поднимает глаза на Илью и шепчет одними лишь губами: — Прости меня, за всё. Илья молчит. Как прощать? Он ещё не знал, что сулит ему этот брак, как извратит, искорёжит его жизнь. Илья не простил маменьку за то, что она позволяла папеньке обливать его ледяной водой из ведра, когда он, ещё дитятей, заходился в плаче. Илья не простил маму за то, что позволила папе пороть его розгами, когда он начал уже по юности сбегать с соседским Маркушей на конюшню. Илья не простил мать за то, что на её глазах этот демон однажды толкнул Илью с такой звериной, подлейшей силой, что он ударился затылком о стену и до сих пор прятал под толщей светлых кудрей уродливый шрам. Мамочке всегда доставалось больше, но Илья не хотел прощать её лишь поэтому. Илья равнодушно ей улыбается, проходит мимо Аглаи и выходит из своих покоев. Неспешно, нарочно замедлив шаг, спускается по винтовой начищенной лестнице в гостиную, где всё уже готовится к торжественному балу — по диванам разбросаны расписные турецкие подушки, рамы картин, так любимых папенькой, переливаются благородной позолотой, по вазам желтели свежие букеты нарциссов, видимо, прямиком из элитных петербургских orangeries. Надо же, нарциссы — цветы-то тоску значат, но зато дорогие и в глаза бросаются. Последние, видимо, деньги, Сергей Романович вкладывает в этот претенциозный бал. Прислуга, завидев молодого графа, спешно кланялась и улыбалась, здороваясь с ним и на русском, и на французском, давно уже ставшем в семействе Малининых presque natal. Илья с детства его изучал, как и любой петербургский дворянин, однако теперь он для него звучал, как омерзительный лязг засова темницы. Французский — увядающее эхо свободы, которой он совсем скоро навсегда лишится. С’est la vie. Отец стоит у фуршетных стоек, оглядывает наготовленные, уже выставленные яства. Сына пока якобы не замечает, притрагивается к tartelette с тресковой икрой и с брезгливостью, всегда таящейся на его едва ли тронутом возрастом лице, пробует закуску. Он тут же морщится и с требовательной резкостью выпаливает: — Опять пересолили, дуры! Préparez-les maintenant! Бедные поварихи тут же бегут к неудачным тарталеткам, едва ли не запинаясь на ходу, в страхе вжав головы в дрожащие плечи. Сергей Романович наотмашь даёт одной из них оплеуху — самой молоденькой, худенькой, и она крупно вздрагивает от шлепка по затылку. Нельзя даже на господина оглянуться — он как хищник, оголодавший тигр, бросится и доест и так истерзанное дрожащее создание. Блюдо уносят, и Малинин-старший наконец оборачивается к сыну. Илья старается смотреть на него спокойно, без единой вызывающей эмоции на лице, чтобы гнев не перекинулся и на него. Сергей Романович оглядывает его с ног до головы и смиренно кивает: — Выглядишь сегодня недурно. А потом смотрит более колко и усмехается: — Девкой бы, может, краше был, быстрее бы тебя выдал за достойного господина. Но что есть. Илья пытается выжать из себя нервный смешок, хотя шутка ему такая и не по душе. Смазливый он, может, парень, но девчачьего в нём мало. Даже волосы не такие уж и длинные, и жемчужные серьги, как, например, Маркуша или некоторые парижские кутилы, не носит. Отец подходит ближе, кладёт твёрдую руку ему на плечо — и у Ильи всё тело à priori напрягается, будто каждая клеточка его тела ожидает болезненный подвох в этой родительской близости. Может, сейчас сожмёт руку, и ему это плечо вывихнет. Или переместит на шею и придушит. Quelle délivrance. — Не смей сегодня придуриваться, слышишь меня? — отцовские светло-голубые смотрят в его с холодным расчётом. — Анна Александровна — сегодня твой Бог, хочешь, молись ей, но не смей её и её отца расстраивать. Понял меня? Илья кивает, хотя сердце в груди ноет от несправедливости. Плечо сильно сжимают до хруста. — Не слышу. Илья ровно отвечает, хотя и хочет заскулить, как побитый щенок. — Да, папенька. Je vais tout faire.

***

Царящая на балу атмосфера, надобно признать, сильно контрастировала с их обыденной: приглашённый оркестр играл звонкую мазурку, на шеях и запястьях сверкали дорогостоящие украшения, хрустальные бокалы с мерцающим шампанским торжественно звенели, многослойные юбки шуршали шелками и бархатом. Гостиная Малининых, il faut l'avouer, была немного тесновата для празднества такого размаха, но, видимо, очень уж папенька хотел произвести впечатление на будущего свата, закатив такой банкет. Илья со сдержанной улыбкой и идеальной осанкой («спасибо» за неё отцовским ударам указкой) приветствует каждого гостя, поздравившего его с возвращением в родной Петербург. Кто-то интересуется, завершил ли он учебу и получил ли заветный диплом Сорбонны — Илья витиевато отвечает, не моргнув и глазом, что решил пока отдохнуть от наскучившего ему душного Парижа и помочь отцу в делах семейных, а потом он, конечно, вновь возьмётся за науку. Рассказывать правду о том, что на его учёбу денег у Малининых не осталось ни гроша, и он здесь ради скорой, постылой женитьбы, безусловно, не стоит. Его матушка неживой, замершей куклой сидит в кресле в углу зала с бокалом вина — хозяйка дома, кажется, мгновенно устала от этой суеты. Она периодически потирает виски тонкими бледными пальцами, видимо, её хроническая мигрень обострилась от праздничного гула музыки — такое зачастую происходило и после запальных криков отца. Илья бы подошёл и обеспокоенно спросил, не желает ли матушка удалиться в свои покои и отдохнуть, озаботившись своим пошатнувшимся здоровьем, да не станет.  Она, как-никак, мать новоявленного жениха — это и её célébration. Пусть веселится и кутит, верно? Илья крупно вздрагивает, когда отцовская рука опускается на его плечо — он мгновенно узнаёт её по резкости и грубости жеста, по позолоченным запонкам на манжетах его бархатного сюртука, по терпкому, ядрёному аромату импортного одеколона из арабских стран. Сергей Романович без лишних бесполезных слов указывает пальцем на центр зала, как беспородной собаке. Пора. Илья тяжело вздыхает и следует за старшим Малининым. Отец семейства стучит вилкой по пустому бокалу, призывая всех гостей обратить на него внимание. Илья смиренно встаёт сбоку, спрятав руки за выпрямленную спину — теперь и он похож на лишённую жизни статую. Весёлый гул смолкает, сменяясь тихими, любопытными шепотками, и Сергей Романович торжественно оглядывает толпу, прежде чем начать речь, ради которой и был устроен сегодняшний пышный праздник: — Дорогие друзья моего семейства! Безумно рад вас здесь сегодня наблюдать — сегодня здесь собрались не последние для нашего родного Петербурга люди. Отец кладёт руку на спину Ильи в фальшивой отеческой гордости, и его тон голоса становится теплее. Илья-то знает, что это притворное тепло, фальшивое и пафосное. Его отец — чучело дорогого зверя, нашпигованное опилками и ватой. — У нас для вас une bonne nouvelle, которая наверняка взбудоражит наше любопытнейшее светское общество. Мой дражайший сын Илья возвратился из Франции, где преданно изучал ботаническую науку, флористику и культивацию. Династия у нас, comme vous savez, с говорящей фамилией — своими фруктовыми садами да посадками и славимся! Малиной в том числе! Сергей Романович разражается заливистым хохотом, и ему игриво вторят дворяне, словно статисты в комедийной театральной постановке. Илья выдавливает неловкую, лишённую всяческого задора улыбку, потому что с каждой фразой этого напыщенного тоста он всё отчётливее ощущал себя диковинной зверюшкой, выставленной здесь напоказ. Его отец возвышает голос: — Для меня великая честь сейчас для вас объявить, что мой сын помолвлен с самой Анной Александровной Лебедевской, дочерью премного уважаемых Антона Михайловича и Изабеллы Фридриховны. Сергей Романович протягивает руку в сторону ликующей толпы, и к нему выплывает Анна — светлоликая, с аккуратно убранными светлыми волосами, в белом, будто бы уже заранее подвенечном, платье. Жемчуг переливается в ее высокой прическе и на шее, она поправляет на своих плечах кружевную, прелестную шаль — и жест этот наполненной выученной грацией. И правда, как лебедь — Илья бы счёл её красавицей, но его пронизывает взгляд её серо-голубых глаз — и он подобен бездушному, полому льду, в котором Илью хотят заковать. Так они похожи на пронизывающие очи его отца, что на душе аж гадко становится. Невеста кладёт свою руку в ладонь Сергея Романовича, изящнейшим образом кланяется, а потом встаёт напротив Ильи. Очередной поклон, и он берёт её пальчики в свои. Внутри всё клокочет от негодования и обиды на собственную судьбу, когда ему приходится оставить на кисти её руки вежливый, почтительный поцелуй — его губы касаются лишь кружева её длинной перчатки, а не живой кожи. Всё в ней будто бы искусственное, выверенное до мельчайшей детали, но ледяное и лишенное души. Его последняя парижская любовь была другой. Тот парень хохотал, когда Илья проводил кончиком носа по его шее, стонал voluptueusement в его губы, сокрушаясь под голодным, ненасытным поцелуем, смотрел на Илью сверкающими глазами, когда они прощались. В нём была настоящая жизнь — Илья почувствовал её в том узеньком парижском переулке. Илья приветствует Анну: — Безумно рад нашей новой встрече, mademoiselle. — Крайне взаимно, Илья. Она, видимо, заприметила его на губернаторском бале, который Малинины посетили незадолго до его поступления в Сорбонну. Захотела красивого и, вроде бы, учёного жениха жениха с фамилией, хорошо знакомой в Петербурге. Наверное, для неё это как породистого кота завести — престижно, броско. Она бросает на него нечитаемый, безэмоциональный взгляд из-под опущенных ресниц, а потом звучит зычный голос Сергея Романовича: — Объявляем вальс в честь новоявленных жениха с невестой! Как же Илья устал от этой излишней церемониальности. Оркестр сменяет темп, и весь зал окутывает медленная, величественная музыка. Вальс Штрауса. Кавалеры приглашают своих дам, и Илья ровным тоном, стараясь сохранить хотя бы видимость смирения со своей участью, просит: — Разрешите пригласить. Анна кивает, и Илья кладёт кажущиеся чужими руки на её талию. Дорогая ткань платья под рукой расписана искусной вышивкой, он чувствует спокойное, размеренное дыхание партнёрши, и они неспешным вальсирующим шагом вливаются в вереницу танцующих пар. Илья чувствует на себе оценивающие взгляды — будто гости стараются понять, ладно ли пара смотрится друг с другом. Илья немного выше, они оба светлокудрые, бледные, с бесподобной осанкой. Чёрно-белый, лишенный красок эскиз эталонной дворянской четы. — Вы зря так напряжены, Илья, — наконец заговаривает с ним Анна после очередного круга бездушного вальса. — У меня прекрасное образование, я разбираюсь в финансах и международной экономике. Это вам не гербарии по книжкам раскладывать. Илья тихо усмехается и качает головой: — А я — всего лишь несведущий ботаник. Пью и люблю охоту ещё. Анна вскидывает бровь, и её короткие ноготки сильнее впиваются в бархат его сюртука: — Любите растения, но не жалеете животных? — Жалко, конечно. Но отец считает это единственным моим достойным, мужским увлечением. Пришлось приноровиться. Это в горечи брошенное признание заставляет, видимо, Анну задуматься, и она спрашивает — медленно, глубокомысленно проговаривает: — Выстрелили бы беззащитному оленёнку в сердце, чтобы отец одарил вас снисходительной улыбкой? Малинин честно, с вызовом отвечает, решая продемонстрировать невесте во всей красе, насколько развращен его род: — Да выстрелил бы, чтобы отец хотя бы маменьку от гнева не принялся бить. Глаза Анны на миг расширяются и наполняются интересом, будто боль Ильи забавляет её, представляются извращенным экспериментом. Она наконец улыбается — уголком рта, едва-едва. Говорит тихо, близко-близко приближаясь к его уху: — Славно. Тогда будете настолько послушны и в браке, верно? Он взаимовыгоден. Моему отцу нужны связи с громкими в Петербурге именами, нужны репутация и слава. Грядут… неспокойные времена. Вам же нужны… — Деньги, — кивает Илья, и ему весь этот диалог банально омерзителен. Он — шахматная фигура, жалкая пешка. — Tout à fait, Илья. Рада, что мы друг друга понимаем. Со мной не пропадёте. Илья должен быть актёром в этом престижном театре, исполнять роль послушного мужа для своей глубокоуважаемой жёнушки. Она образованнее, мудрее, а он лишь благородный, робкий юноша, увлеченный садами да цветами. Тень сильной, холодной женщины. Илья вспоминает, как громко распевал русские песни в парижском кабаке, бахвалился своими знаниями перед такими же творческими и развесёлыми собутыльниками, а потом вжимал в кирпич сильное, но одновременно податливое мужское тело, чувствовал жар тяжелого дыхания на своей коже, ловил губами всхлипы, и чувствует себя ныне лишь пустой, нелюбимой никем оболочкой человека. Неподалёку танцуют его отец и мать — Таисия Львовна опустошенно смотрит в начищенный паркет, а Сергей Романович будто лишь тащит за собой мёртвый человеческий mannequin. И Илье быть таким же — абсолютно любви лишённым. Венский вальс, слава Богу, смолкает, и Илья отстраняется от Анны, напоследок вновь поцеловав её тоненькую ручку. Она, кажется, тоже была счастлива наконец освободиться от его компании — их машинальный вальс и сухая, тихая беседа, наверное, были так себе доказательством их искренней любви, но вместе они на глазах дворянского общества наконец мелькнули. Анна сухо кивает и следует к столу с разнообразным фруктами — у Ильи нет ни малейшего желания за ней следовать. Он всё ещё не притронулся сегодня ни к блюдам, ни к закускам — казалось, юного графа просто вывернет наизнанку, если он отведает что-то на этом злосчастном бале. Вместо этого по инерции первобытного отчаяния бредёт к стойке с бокалами шампанского, надеясь заглушить своё отчаяние хотя бы в алкоголе — это у него всегда получалось идеально. Тяжело вздохнув, он тянет к первому и, наверняка, не последнему за сегодня бокалу — одновременно с некой женщиной, и их вытянутые руки неловко сталкиваются.  Илья видит перед собой высокую, русоволосую женщину со светлыми, ласковыми глазами и тотчас узнаёт в ней княгиню Гуменник. Он, спохватившись, любезно делает шаг назад и приветствует её в вежливом поклоне: — Добрый вечер, Евдокия Ивановна. Она умилённо смеётся и наконец берёт-таки бокал в руки, Илья тут же следует её примеру. Княгиня с доброй, материнской улыбкой оглядывает его: — И вам вечер добрый, Илюшенька. Как вы выросли! Помню вас совсем карапузом — были ростом с розовый кустик. Илья смущённо потирает шею: — Да я и сейчас не великан… — Главное — высокий интеллект! — с озорной искоркой в глазах возражает княгиня. — И хороший вкус в алкоголе. Княгиня протягивает бокал, и Илья с медленно расцветающей на губах улыбкой чокается с ней. Дорогое шампанское наконец ударяет в голову, разливается по его истерзанному тоской телу утешительной, веселящей волной. Спокойное, нежное лицо княгини кажется ещё приятнее и благожелательнее. На осиную талию княгини ложится рука, и перед Ильёй предстаёт её муж — статный, долговязый Владимир Петрович. Его зелёные глаза весело блестят, и он благодушно басит: — Поймала-таки виновника торжества с поличным? Добрый вечер, Илья Сергеевич! Илья пожимает его крепкую, надёжную руку. Гуменники являлись, быть может, единственным людьми в этом светском обществе Петербурга absolument gâtée, которые не вызывали у него отвращения. Меценаты, всегда помогающие сиротам и беспризорным животным, добрейшие души, не ведавшие, казалось, ни малейшего презрения к слабым и убогим. Владимир Петрович вкладывал немалые средства в развитие театральной культуры Петербурга, строил новые сцены и финансово опекал молодые певческие и актерские таланты. Евдокия Ивановна и вовсе пристроила к их усадьбе на Мойке небольшой госпиталь, где безвозмездно сама лечила и содержала тех, от кого бы отказались в казённых клиниках – смертельно больных и неимущих изгоев. Вот, думалось Илье, хорошо бы родиться у таких выдающихся людей. Гуменники поздравляют его со скорой свадьбой и на все лады расхваливают его умницу–невесту — они, наверное, ни одного нехорошего слова ни о ком за всю свою жизнь не проронили. Илья испытывал смесь странных чувств: он свято верил в то, что они не лицемерят, но и такой же симпатии к Анне он абсолютно не чувствовал. Она пуста, холодна, бесчувственна… — Как вам Сорбонна, ваше сиятельство? — интересуется князь, позволяя Илье вырваться из cacophonie своих мыслей. — Очень любопытно услышать ваше мнение о качестве тамошнего учения. — Прекрасно, — мечтательно вздыхает Илья, хотя вопрос и подобен соли, просыпанной на открытую, не затянувшуюся рану. — Чудесные наставники, внимательные руководители. Располагает всё к учению. И даёт достаточно свободного времени, чтобы изведать потрясающий Париж и все его сокровенные секреты — об этом Малинин, разумеется, умалчивает. Но Сорбонна — правда великолепное заведение, и Илья был благодарен своей нелёгкой судьбе хотя бы за два года, проведённых там за селекционными исследованиями и поглощением библиотечных книг.  Илья даже пытался вывести там новый сорт розы с лёгкой руки своего профессора — пожилой строгой француженки, крайне, тем не менее, заинтересованной в научной деятельности своих учеников. Вывести пышнейшую белую розу, цветение которой начинается исключительно в зимнее время, — саму La Rose sur la Neige, — задача амбициозная, и Илья, к сожалению, до ума свою работу довести не успел. Увёз в Петербург с собой все заметки об исследовании — может, возьмётся вновь, как надоест быть ручной собачонкой своей жены. — Мы тоже наслышаны об их профессорах, — рассудительно кивает княгиня Евдокия. — Думаем и Ваню туда отправить, как время настанет. Ему уже интересна юриспруденция, да и Париж ему по нраву. Илья кивает. Их сын, Ванюша, вроде его куда помладше, но юноша крайне смышлённый — родители уделяли тщательнейшее внимание его образованию и развитию, да и в целом не чаяли в нём души. Илья бы обзавидовался их идиллии, но только аскеты Петербурга, наверное, не знали о былой трагедии княжеской четы. Старшего сына Гуменников тоже назвали Иваном — да дожил он лишь до четырёх лет. Семья возвращалась в Петербург после поездки в Царское Село в карете, как на них напали разбойники. Угрожали, вымогали все драгоценности, выволокли родителей на дорогу — а те спрятали маленького сыночка под бархатными сиденьями. Оба же потом себя за это страшно корили, считая последними чудовищами, угробившими собственного первенца. Разбойники, видимо, испугавшиеся потенциальной погони, прирезали лошадей и скинули карету в овраг, где протекала бурная лесная река, тут же разбившая весь экипаж едва ли не в щебень. Саму чету они помиловали — то ли в сладость им было видеть людское первородное горе от смерти ребёнка, то ли просто не захотели руки кровью напрямую марать. Владимир тогда отрёкся от службы и погрузился с головой в бюрократическую волокиту, видимо, стараясь занять неспокойную голову бумажной работой, и отпустил Евдокию в Щвейцарию — учиться на врача, коим она всегда мечтала стать, но из-за беременности первенцем от идеи отказалась. Вернулась спасительницей жизней, не иначе, и прослыла на весь Петербург, как хирург от Бога, un sacré talent. Открыла госпиталь и, видимо, за все её благие дела, судьба вознаградила Гуменников их вторым сыном — назвали тоже Иваном. В память. — Выбор отличный. Я сам по Сорбонне буду очень скучать, — тяжело вздыхает Илья. Гуменники понимающе приговаривают, как нелегко так резко менять обстановку и вновь возвращаться к будничной не учебной жизни. Настоящую причину ностальгии Ильи они, вроде бы, не понимают. Интересно, подумалось вдруг Малинину, а их счастливейший с виду брак тоже был не по их воле? Князей, наверное, уж точно женили на кандидатках искусно подобранных свахами да самими родителями.

***

Илье надоедает вид этой мифически прекрасной семейной идиллии, и он, прихватив ещё бокал и откланявшись Гуменникам, решает наконец-таки уединиться. В такой гулкой толпе сделать это, конечно, нелегко, но Илья просто устало приваливается к позолоченной оконной раме поместья и немигающе смотрит в петербургский зимний сумрак. Напротив хорошо знакомое ему имение Кондратюков. Старый граф Кондрат Кондратьевич Кондратюк скоропостижно почил — и, следовательно, все обширное наследство досталось его драгоценнейшему внучку — художнику и поэту Маркуше, дружку детства и юности Ильи. Развлечений помимо художеств у него было множество — гонять охотничьих борзых, мерить соболиные и беличьи шапки и ужинать в самых вычурным заведениям Петербурга. Марк частенько наведывался в Москву — к своим многочисленным objets de passion — но дом родной его был здесь. Последний раз они виделись два года назад перед перед отъездом Ильи в Париж — вместе съездили на прощальную, развесёлую охоту, настреляв тетеревов да зайцев. Сергей Романович всегда обзывал Маркушу дурнейшим примером, гадким бездельником, развращающим и спаивающим его и так не одаренного умом и моралью сына. Раньше Илье постоянно прилетало ремнем, когда он возвращался с очередного похода в кабак с дражайшим другом, но, право дело, эти помпезные выходки стоили всех отцовских наказаний. Илья с мечтательной улыбкой припоминает их поход в театр, когда Маркуша умудрился протащить в бельэтаж бутыль выдержанного грузинского вина и распивал его, раскинувшись на бархатном диване. Кондратюк тогда под конец постановки сам вылетел на сцену, принявшись отыгрывать роль не то Отелло, не то Дездемоны — кажись, обоих разом — и избалованная публика была крайне развеселена данным performance. Граф Кондратюк не отличался… разумностью. Но подаренные им искренний смех и улыбки — это ли не жизнь? Погруженный в свою ностальгию Илья вдруг с замиранием сердца наблюдает, как занавеска окна Кондратюка приоткрывается, и оттуда выглядывает взбалмошный хозяин поместья — с растрепанными русыми кудрями и сверкающей даже через витраж улыбкой. Отец, разумеется, дружка сына на бал звать не стал от греха подальше — но, видимо, и зря. Илья бы так хотя бы не приуныл до самой крайней отчаянней степени. Маркуша машет ему рукой и указывает пальцем вниз. Складывает руки в молитвенном жесте и корчит крайне жалкое выражение смазливого лица — хочет пойти кутить. А Илья перед соблазнами графа Кондратюка слабый человек — он победно поднимает свой почти что допитый бокал и кивает. Постарается улизнуть. Он оглядывается вокруг — отец занят беседой с тем самым губернатором. Высокий, с намасленной, будто бы, лысиной и льдисто-серыми глазами совсем как у дочуры. Надменный, полный абсолютного презрения взгляд — что же пусть, и папенька его испытает на себе. Илья напоследок кивает Маркуше через окно и начинает медленно, по стеночке двигаться в сторону дверей. Он хочет просто расслабиться, забыться — подарить себе последний полный наслаждений и жизни вечер перед тем, как собственное семейство заточит его в алмазных кандалах. Его побег с этого богомерзкого мероприятия, кажется, проходит вполне успешно — он надеется, что никто сквозь плотную толпу гостей не увидит, как женишок скрывается за дверьми. Все так глубочайше увлечены сплетнями, музыкой, алкоголем и закусками… Он уже благоговейно касается узорчатой деревянной ручки двери, как позади него раздаётся тоненький девчачий голосок: — Братик, ты куда? А с тобой можно?! Я устала! Он поворачивается и видит за собой Ирочку — с растрепанной копной рыжих кудрей и явно утомившуюся на этом пышном, бесконечном мероприятии. Отец и мать, конечно, были заняты собственными хлопотами и страданиями, чтобы хоть как-то развлечь ребёнка. Даже не пригласили кого-то из детишек гостей — глядишь, с компанией Ирочке было бы куда веселее, и она бы сейчас не глядела молящими глазами на Илью. Илья приседает и мягко гладит её по голове. Да что за у него семейство такое? — Тебе со мной нельзя, Ирисик. Маменька с папенькой ругаться будут. Très fort. Она обиженно дует губки, и Илья мысленно выругивается. Господи, хоть бы не побежала жаловаться на него, но не потащит же он с собой ребёнка в кабак? Она капризно вопит: — Но мне тут скуу-у-учно! Emmène-moi avec toi! — Я иду в место только для взрослых, — пытается теплым, спокойным тоном спорить Илья, не повышая голос, чтобы не привлечь внимание и не расстроить сестричку ещё больше. — Так и тут тоже только взрослые! Надоело! Илья немного даже рад её наглости и живости — интересно, как быстро дворянское болото, этот дом и семейство вытравят из неё этот детский, непосредственный запал? Он вновь гладит её по голове и шепчет: — Не могу с собой взять, милая, и всё. Pardonne-moi. Он встаёт под хмурым, грустным взглядом сестрёнки и решает лишний раз не оглядываться и не травить себе душу, почти выбегая за дверь. Оркестровая музыка и гул светской болтовни звучат всё тише, он хватает свою новенькую медвежью шубу, даренную маменькой в честь возвращения в отчий дом, и наконец вырывается на свободу — в колючий петербургский мороз.

***

Знаменитейший ресторан «Вилла Родэ» напоминал исконный русский терем со всеми своими резными террасами, башнями и витражами — идеальное место, чтобы всяким избалованным «царевичам» вроде Ильи и Маркуши погрузиться в пучину удовольствий. Вина здесь всегда льются грязной, отравляющей разум рекой, инструменты не затихают до самого рассвета, а в беспощадных карточных баталиях проигрываются династийные состояния и решаются судьбы целых княжеств. Гости — князья, купцы, именитые в Петербурге поэты и художники — сливались в единый жаркий ком наслаждения. Все этим вечером были одной масти. Малинин и Кондратюк вваливаются внутрь, гогоча и обнимая друг друга за плечи — никак не могли отлипнуть друг от друга после столь долгой разлуки. У Марка в руке бутылка английского портвейна, стоящего, наверно дороже сотни крестьян, и он несильно, игриво кусает любимого Илюшку за хрящ уха. Он рычит и гавкает встречающему их и уже успевшему опешить официантику: — Я его собачка, гав-гав! Маркушка! Имя Марка тут, конечно, уже прекрасно всем здесь известно — не осталось, наверное, в Петерубрге такого ресторана, где не знали бы чудаковатого богатенького пьянчугу. Их тут же ведут к самым почётным столам вблизи сцены, где восседают лишь самые элитные гости заведения, любимцы хозяев. Илья наконец глядит на сцену, и вдруг замирает как вкопанный — аж дыхание захватывает. Цыганки. Прекрасный, дикий сад. Ритмы бубна и гитары рокочут на весь ресторан, и танцовщицы гарцуют под них вдоль сцены — кто-то босиком, а кто-то чеканит шаг на невысоких каблучках. Цветастые юбки яркими бутонами распускаются на освещенной свечами сцене, блики пламени отражаются в чёрных, лоснящихся кудрях и позвякивающих монистах. Илья, как завороженный, смотрит на плавные, лебединые движения смуглых рук, и Маркуша хватает его за манжет шубы и ревет белугой: — Цыгане, старые друзья мои! У меня и стих по такому поводу есть! Они валятся за ближайший к сцене стол с вазой пышных цветов — видимо, всегда свободный для излюбленного владельцем Маркуши. Тот сразу приказывает принести им водки, рябчиков, винограда да огурчиков, а Илья так и не может глаз оторвать от гибких, словно кошачьих тел на сцене. Будто само пламя танцует — живое, настоящее, горячее. Это вам не зыбкий, лишенный чувств и мыслей вальс, которым они сегодня с Анной одарили друг друга. Марк, вдоволь наглядевшись на красоту такую, вскакивает и зычно зачитывает лирические строки — свои или не свои, Илья точно не знает. Язык его заплетается, и одной ногой в кожаном, вычурном красном сапоге он опирается на стол. Он еле выговаривает, но зато искренне, с пылом и жаром:

— Хмелен напиток искрометный,

Заманчив розовый обман.

Споем же дружно хор заветный:

Вино, веселье и цыган!

Он заваливается назад в кресло под аплодисменты лучшего друга и таких же пьяных дворян за соседним столом — кто-то даже выкрикивает «Браво!» тоненьким, срывающимся голоском. Он падает, раздаётся слышный даже сквозь звон бубнов звук рвущихся ниток — и Илья ржёт как самый настоящий конь, видя, что штанцы поэта лопнули в самом любопытном причинном месте. — Ради вас, родные! — выкрикивает Марк, нимало не смутившись, а затем тут же радостно потягивается к принесенной официантом рюмке. Илья подхватывает свою, все еще задыхаясь от смеха и ни разу не жалея о том, что решился сбежать со своим искренним, творческим другом: — За тебя, Маркуша! За встречу! Ансамбль танцует ещё исступлённее: руки взвиваются вверх, расписные ткани шелестят и гипнотизируют пьяного графа магией ярких красок. Илье душновато, он приспускает с плеч шубу — но не снимает её, помпезный статус и роскошь должны видеть все. Внезапно его плеча касается полноватая рука — на пальцах уйма золотых перстней и колец — и он уморено вскидывает голову. Над ними стоит немолодая цыганка с уже посеребренными сединой волосами, видимо, сразу приметившая их хмельные холеные рожи. Она буравит голубые глаза Илюши своими тёмными как беззвёздная ночь карими, а потом бросает перед ними стопку карт:  — Поворожить тебе, солнышко? Интересное нагадаю, по глазам твоим ясным вижу. Илье тревожно от её внимательных, пронзающих насквозь глазищ, будто сама мгла на него глядит и сожрать желает. — Благодарю, воздержусь, — хрипит он сначала, но цыганка не уходит — лишь убирает руку с его плеча, но продолжает также внимательно смотреть — будто сквозь него его же судьбу видит. Марк громко надкусывает соленый огурец, уминая его за обе щеки, и с сытой лыбой бурчит: — Пусть на любовь тебе погадает! — Будто я не знаю, что мне на амёбе этой вылизанной жениться! – шипит на него Илья, лишь бы цыганку пуще не раззадоривал. Марк лишь смотрит на него с этой же наглейшей ухмылочкой и спорит, бросая на гадалку взгляды: — Жена пади не стена, подвинется! – восклицает Маркуша.— Найдёшь себе любовницу, а то и три, и пять, и никакая «Амёба Амёбишна» уже не будет так страшна! Илья пихает его плечом — и Кондратюк, как неваляшка, чуть не выпадает со своего обитого бархатом кресла, едва успев ухватиться за край стола. — Да мне батенька знаешь, что за такие похождения бы устроил! — А к чёрту батеньке знать! Пусть батенька твой хуй у мерина пососёт и в не своё дело не лезет! У Ильи горят уши от таких… дерзких слов, и он, как гордый сын своего отца, должен был немедля врезать обнаглевшему поэту — или вообще, как достойный дворянин, вызвать на дуэль, но не хочется с Маркушенькой особо спорить, если честно. Он колко бросает: — И ты не своего дела сторонись, алкаш подзаборный. Я — не ты, половину города поимевший. Маркуша лишь с наигранной обидной ойкает, хватаясь за сердце, — с неправильной правой стороны, — и вновь хватается за рюмку. Гадалка же также стоит поодаль, Илью насквозь своими тёмными очами прожигая. Видимо, так и не уйдет, пока своего не добьётся, и пьяный дворянин не отсыпет ей копеечку. Илье же от слов Марка становится как-то любопытно — и правда, жизнь ведь, наверное, не заканчивается одним лишь сожительством с нелюбимой женой, с которой они, небось, даже постель делить не будут? И она наверняка не станет тешиться лишь одним его кислым, скучающим видом. Может, выдастся счастливый шанс хоть кого-то искренне полюбить, кто знает? Илья-то лишь обыкновенный романтик и фаталист, сломленный отцовский гнётом. Илья откидывается в кресло — ему жарко и от этих тягостных размышлений, и от этой щегольской медвежьей шубейки. Он устало лезет в карман, выуживает пару ассигнаций и бросает их перед цыганкой на стол, не пересчитывая. Её глаза до неприличия сильно округляются, видя такую сумму, а Илья в своём хмельном кураже всё же просит: — На любовь мне, бабка, погадай. Марк одобрительно приобнимает Илью за плечи, обдавая его своим проспиртованным дыханием, а цыганка наконец довольно улыбается во весь свой щербатый рот. Тотчас же прибирает денюжки, проворно прячет в расшитом золотом кармане и раскладывает на столе свой затейливый пасьянс. У неё шустрые руки, как маленькие юркающие птички: карты складывает, достаёт, опять убирает и достаёт, что-то под нос на своём цыганском наречии шепча. — Что там? Не на Маркушке-лапочке ли женится наш принц заморский? — гогочет Кондратюк, смачно закусывая очередной глоток ядрёной водяры огурцом. Илья с тяжестью шлёпает его по кудрявому бестолковому затылку, от чего друг его сердечный аж давится. Илья же сам напряженно смотрит на разложенные гадалкой карты, даже дыхание затаив. Не верит он ни в Бога, ни в карты, ни в колдовство, лишь в то, что каждому их них судьбой уготован путь — и с него не свернуть. Поэтому Илья, наверное, так перед батенькой послушен. Цыганка же аж бледнеет, сереет — и наверняка бы перекрестилась, коли вера позволяла. Та поднимает на него полные страха тёмные глаза, и Илья даже на мгновение трезвеет, аж сердце у него непривычно колит. Что же она там такого углядела, что аж за своего внезапного client распереживалась, как за родного? Пророчество звучит, если честно, неприятное — холодом веет, будто кто-то ресторанную дверь настежь раскрыл: — Влюбишься, чаворо, да горем тысячу раз, как водой, умоешься. Судьбу свою погубишь, душу отравишь, как змеиный яд. Весёлый хмель тут же уступает место вязкой, неприятной тревоге. Илья хочет тут же гадалку прогнать, смести её проклятые, лживые картишки со стола и бросить ей в ответ унизительную колкость, но в горле от шока ком стоит. Илья, может, человек не самый лучший и праведный, но не мог он свою любовь на гибель обречь, он себя знает — коли и правда так сильно полюбит, так сам лучше в муках сгинет и жизнь отдаст без колебаний и сожалений. Такого чувства он никогда не испытывал, но любил представлять – и всегда утешался о подобной любви сладкими томительными фантазиями. А тут такое клеймо – и внутри всё будто морозом сковывается, будто на сердце оседает леденящий иней. Он глотает водку, стараясь себя хоть как-то согреть, аж по коже мурашки бегут — противные, липкие. Илья жёстко ставит рюмку на стол и с презрением резко бросает: — Понятно. Проваливай теперь туда, откуда явилась. — Сударь… — тянет она с грустью, ненужным ему сейчас сочувствием. Он же гневно её от себя гонит: — Да ты нарочно мне такой мрак нагадала, чтобы я, видимо, бросился у тебя благословений да снятия сглаза вымаливать. Кошелёк мой потрясти хочешь? Пошла ты к чёрту своему цыганскому! Цыганка, видимо, сильно пугается его искренней ярости и раскрасневшегося от волнений лица, поэтому тут же дрожащими ручонками собирает карты в стопочку и, чуть ли не спотыкаясь, удаляется, не желая более злить расстроенного графа. Тот к водке опять присасывается, лишь бы утолить эту несвоевременную, поспешную скорбь по тому, кого он даже ещё не встретил. В голове мутно-мутно, и сквозь этот туман он снова таращится на танцующих цыганок. Прекрасны они, как табун диких, бегущих по полю лошадей. Илья даже женщин-то не любит, да красивы они до боли и слёз в глазах. — Хорош концерт, и цыганки хороши, да, Илюша? — выпаливает ему на ухо Марк, стараясь весь ресторанный гомон перекричать, а затем. Душно ему, тоже стягивает свою шубейку и распластывается в кресле, без устали зыркая на цыганочек. Илья бледное подобие улыбочки давит, а в голове лишь сущая кутерьма из собственных бед — батенька опять будет гневаться за побег с дворянского мероприятия, постылая невеста тоже наверняка нажалуется родителям своим, что женишок-подлец её чуть ли не посередине вальса бросил, теперь ещё и гадание это, пропади эта цыганка пропадом… Весь настрой испортила, нечистая дура. Маркуша замечает, что на Илье его и лица нет, и в запале пытается его утешить – такой уж он empathique: — Да что ты кручинишься из-за суки этой старой — всё правильно ты сказал! Захотела тебе, молодому красавцу, душу растравить, вот и всё! Илья с горечью поджимает губы и выдавливает: — А коли правда это всё? Я что, в жизни этой счастья вообще не познаю? Так и сгину? Марк простодушно хохочет ему в лицо, обдавая свои пропойным дыханием: — Ну, сгинешь и сгинешь, все сгинем! Все там будем, Илюша. Если хочешь себя, голубчик, от горя уберечь — не смотри тогда вообще ни на кого! Илья сомнительные мнения Марка, если честно, вообще мало ценит — бухает до белой горячки, за каждой юбкой бегает, ну какой он советчик в делах любовных? Малинин снова к рюмке припадает — даже за закуской не тянется, легче спиться, чем терзаться всеми своими ненастьями. Это его devise по жизни – если будешь пьян, то лица ненавистного папеньки не так будет видно. Тянется он губами к щеке, ушку Марка — играется пальцами с жемчужной сережкой, безделушкой, которая ценой, однако, сподобится какому-нибудь крохотному бедственному княжеству, а потом шепчет: — Да я и не хочу никого любить, прав ты. Мне и с тобой, брат, хорошо. Да и его не полюбит никто до такой степени, чтобы ради него, тени блеклой дворянской, помереть. Маркуша счастливый донельзя, ненаглядного дружка по кудрям треплет, а потом на сцену озирается резко, и Илья тоже пьяно выглядывает, что там такого интересного. На сцену выходит, видимо, présentateur сего чудного ансамбля, и гам шальной музыки наконец замирает. У цыгана русый, жесткий волос и глаза серые, светлые — видимо, в каком-то колене он métis. Очень высок, широкоплеч, разодет в ярко-алую жилетку. На лице у него улыбка светлая, яркая, и кто-то из гостей за столом у самой сцены вопит: — Мориска, родной! Сядь со мной, накати! Цыган заливисто смеётся и кокетливо отнекивается, и у Ильи от его вида аж самого улыбка прорезается. Цыган пританцовывает под свист и гогот того же крайне счастливого его появлению столика. Видимо, здесь он уже в узких кругах знаменит. Мориска красуется, крутится, вертится, как разноцветное веретено, а потом из-за сцены выбегает шустренькая цыганочка в ярко-зеленом платье — она, вроде, только что и танцевала в цыганском балете, — и вдруг окатывает его из ведра водой. Зал тут же разражается неистовым хохотом, а Мориска грустно вздыхает, весь промокший до нитки. Комедия, если честно, почти не уступает европейским сатирическим пьесам, которые Илья успел узреть в Париже. Цыган снимает с себя жилетку и выжимает её тут же на сцене с таким же понурым видом. Тяжело вздохнув, он объявляет: — Плакать хоцу! Но не буду — на сцене романсы играют! И убегает — скользя на жалкой луже под собой. Илья подаётся ближе, вглядываясь сквозь пьяную, плывущую пелену перед глазами. На сцену выплывает дуэт — сперва невысокая девчушка со смоляными косами до пояса, цветастыми лентами и бисером испещрёнными, и следом за ней выходит парень — кудри тёмные кольцами вьются до самых плеч, потрёпанная рубаха ярко-синяя, как вечернее летнее небо. Девчонка – писанная красавица, улыбается и сияет, как солнце летнее и ясное, но отчего-то всё внимание Ильи приковывается именно к мальчишке. Высокий такой, лицо длинное, силуэт тонкий. У Ильи как-то тревожно сердце ёкает — не доедает, небось? Странная красота, обделённая и не избалованная – истинно цыганская и дикая, словно перед Ильёй выставили на ярмарке необузданного, но красивейшего коня. Однако, что-то сквозит в его острых чертах и почти идеальной осанке исконно утончённое, почти аристократическое, что странно до крайности. Папенька бы его за такие сравнения с дворянским родом выпорол до полусмерти. Парень гитару с собой выносит, расписную, всю в цветах и сочных узорах. Лепестки и краски даже красивее, чем на картинах во французских музеях. И цыган тоже… живописен. Марк прерывает его размышления о странном цыгане своими очередными пьяными бреднями: — Эх, Илюшка, девчонка тебе понравилась, что ли? Рот-то прикрой! Гадание-то гляди и сбудется ещё… Илья шлёпает его расхлябанно куда-то по лицу и также на сцену пялится, ожидая, что эта парочка исполнит. Интересно, брат с сестрой они? Между собой не похожи. Неужели парочка? Илья прищуривается, разглядывает пристальнее, за бокал крепче хватается. И тут цыган его взгляд на себе ловит. Глаза у того не карие, не тёмные, как он ожидал, а большие зелёные, сверкают чуть ли не потусторонним, колдовским огнём. Илья наклоняет голову, в них вглядываясь — будто падает в траву, окроплённую утренней росой. В шубе совсем жарко становится, но взгляда он упрямо не отрывает, как заворожённый. В таких глазах и правда сгинуть можно, аж не по себе становится. Цыган тоже на Илью без устали глядит, без Малининым ненавистных заискивания и кокетства, каким его часто пытались очаровать всякие юные девчонки на папенькиных балах. Парень смотрит на него, как будто знакомого старого увидал, будто узрел того, кем во снах грезил, а не очередного пьянчугу за столом. Так, Илье вдруг думается, папенькины лучшие охотничьи псы смотрят в глаза - преданно, пристально и ясно. Вопреки такому презрительному сравнению, у цыгана исконный баритон de velours: — Романс любовный, ласковый. На танец приглашать разрешается. В голосе у него благородная, интересная сдержанность. Он присаживается на невысокий, старенький стул. — Разрешает он! Спасибо за милость с барского плеча, — хихикает Маркуша, но Илья лишь сглатывает тяжёло, в томлении видя, как тонкие пальцы наконец касаются струн. Цыганочка делает грациозный оборот вокруг себя под первые аккорды гитары, взмахивая багровой юбкой, а парень запевает — низко, ласкающе, аж пробирает до самого нутра:

— Зачем я влюбился в тебя, дорогая,

Спроси соловья, что поет над рекой.

Поймешь ли ты жаворонка, если, играя,

Щебечет, в лазури скользя голубой.

Цыганка кружит вокруг него в невесомом танце — гибкая и юркая, как кошка, прирученная переливами музыки. Но Илья сидит ни жив, ни мёртв, толком не внимая ничему иному, кроме шелкового, пронзительного баритона. Он словно пленён, привязан к креслу путами и может лишь сдавленно дышать, любуясь певцом — полуопущенными ресницами, лоснящимися в свете огней кудрями, тонкими пальцами. Илья промаргивается от этого наваждения. Он настолько пьян? Это наведённый бабкой за хамство приворот? Гости начинают вокруг кружится в нелепых подобиях вальсов — кто-то хохочет, кто-то спотыкается, а Малинин растерянно оборачивается к Маркушке, который тащит его на себя за рукав шубы. Он капризно канючит: — На танец тебя зову, пьянь! Пойдём тоже! Илья, не в силах ничему сопротивляться, валится в объятья Марка — и тот, пьяный до полного бесчувствия, просто обмякает в его руках, перебирая ногами в убогом подобии танца. Малинин всё ещё смотрит на сцену через плечо дружка и мельтешение пьяных тел — и вновь пересекается с цыганом взглядами. Тот тут же свой отводит, вновь смотря лишь на свою расписную гитару, и Илью это задевает. Стесняется, как деревенская девка на смотринах, аль так ему мерзки объятья двух мужей? Цыган вновь поёт — уже, вроде бы, самую концовку романса, более надрывно и обречённо, и Малинин грубо отпихивает Маркушку от себя — тот с жалобным воплем валится назад в кресло, наверняка окончательно раздирая свои и так многострадальные штаны. Прелесть. Малинину бьют в голову водка, которая порой делала его буйным, и пронзительный цвет зелёных очей. Цыган сам сказал, что на танец приглашать разрешается — вот и граф особо спрашивать не будет. Он закидывает ногу на сцену, рывком на неё поднимаясь, и бредёт к музыканту. Протягивает ему влажную и от наваждения, и от робости руку — тот наконец смотрит на него и замирает. Аккорды с жалким всхлипом обрываются. Илья в абсолютной тишине говорит, набравшись небывалой, отчаянной смелости: — Тебя приглашаю. Цыган напряжённо смотрит Илье в глаза, а потом переводит взгляд то на свою такую же озадаченную напарницу по дуэту, то на замершую и притихшую от интриги толпу гостей. Илья с замиранием сердца ожидает его ответа, хоть какого-то жеста и знака, а из зала ресторана слышится выкрик, полный глупого веселья: — Давай, соловушка, это же сам граф! Илье плевать на свой титул сейчас— будь он хоть самим королём или императором всероссийским, он просто всей душой желает, чтобы его напоследок перед его заточением в ненавистном браке одарил танцем чарующий певец. Мечта у него сейчас такая — и его измученное сердце чуть ли не выпрыгивает у него из груди, когда цыган заботливо передаёт гитару танцовщице в руки. Она что-то тут же шепчет ему на ухо, нахмурившись и встревоженно косясь на пьяного графа, но парень от неё отмахивается. Встаёт со стула — он куда выше графа, и едва ли не царственная осанка подкупает и соблазняет ещё боле. Цыган не сразу отвечает. Медлит, словно раздумывает, а потом наконец вкладывает свою смуглую руку в ладонь Ильи: — Один разок можно, барин. Парень уводит Илью со сцены, тянет за собой по скрипящей деревянной лесенке вниз. Вновь раздаётся мелодия гитары — игру подхватывает вернувшийся на сцену, ещё не высохший Мориска. Взгляд у него тоже полон изумления, но для гостей он продолжает наигрывать какой-то primitif, лёгонький романс — пусть и не поёт, наверное, не умеет. Цыган Ильи же уводит его в угол зала, за столы, где царит почти полумрак, рушимый лишь одиноким огнём старой люстры, — и доверчиво вкладывает вторую руку в его. Они начинают двигаться в медленном, кочующем влево-вправо танце. Цыган больше глаз не отводит — внимательно смотрит на Илью без корысти и фальши, будто и понять хочет лучше, и полюбоваться. На Илью, если честно, так никогда не смотрели — даже его пылкие французские увлечения. Он невольно улыбается от внезапной радости сего осознания, и сердце у него окончательно оттаивает. Граф обычно имён не спрашивает, но тут наконец додумывается узнать: — Как тебя звать? Цыган молчит секунду-две, и всё же отвечает своим низким, грудным голосом: — Петька. — Ну, Пётр, - понятливо кивает Илья. — Петькой все в таборе кликают. С детства. Они продолжают баюкать друг друга в танце, и никогда графу не было так на душе хорошо и спокойно, будто весь мир под аккордами гитары растаял и исчез. Илья обращает внимание на петькины руки — чувствует он под своими пальцами шрамы, натёртости, callosités. Это не белоснежное кружево перчаток Анны — это следы ежедневного, тяжёлого труда и нелёгкой жизни. Он ласкает длинный, тонкий шрам на цыганской кисти большим пальцем и старается снова цыгану улыбнуться — одобрительно, мягко. Тот же и правда, как дикий конь, тут же гордо взбрыкивает: — Не надо, барин, со мной так заигрывать. Илья его успокаивает и руку сжимает крепче: — Тише. Я же не в штаны к тебе лезу, дурачок. Просто руки у тебя… настоящие, не видел я таких никогда. Петька смотрит на него с изумлением, но потом усмехается — насмешливо, горько: — А у вас, видимо, лишь гусиным жиром мазаны. — И что? Не нравятся? — avec ressentiment спрашивает Илья, и Петька тут же глаза отводит. Тихо признаётся, как кот мурлычет: — Очень нравятся. Мягкие-мягкие. Они оба опять смолкают, и Илья мысленно благодарит судьбу, что музыка так и не затихает, будто нелепый весёлый Мориска лишь для них играть и продолжает. Не хочется домой, так не хочется — хочется лишь навеки в этом танце остаться, в темноте этого пыльного, сокровенного уголка. Неужели Илье придётся лишь всю свою брачную жизнь прокручивать в голове это мгновение и собирать в голове по крупицам образ очаровавшего его цыгана? Вот бы придумали аппарат, как модные коробчатые фотокамеры, но чтобы можно было на плёнку целые воспоминания снимать, ловя каждый образ и жест, а потом пересматривать, когда особенно невыносимо. Илья бы его сам изобрёл — Бога ради, изобрёл бы, — лишь бы их с Петькой сейчас запечатлеть. Илье всего этого нестерпимо мало, мало до лютого безумия. Граф придвинулся чуть ближе, и вот он уже чувствует участившееся, сбившееся дыхание и жар чужого тела. Вперёд подаётся — и чуть ласкает губами тонкую кожу шеи, ощущает на собственных устах, как сердце у цыгана начинает биться быстрее, ошалело. Тот выдыхает глухо и сдавленно, но опять несёт пургу: — Барин, вы пьяный, водкой несёт. Я же не игрушка вам... Малинину чуть ли не до слёз обидно, он вскидывает на цыгана искренний, полный мольбы взгляд, и тот осекается на полуслове. — Не игрушка ты мне, Петенька, конечно. Нравишься ты мне тоже. Он осторожно и нежно, как ему кажется, подталкивает к деревянной стене уже не так сопротивляющегося, будто обмякшего от его слов цыгана. Уже не спорит, и Илья смотрит ему в глаза — а тот будто и правда вне себя, глядит широко, — но не от страха, а от неверия. Малинин ласкает рукой его щёку, чувствуя шероховатости, неидеальность, лёгкую небритость — всё несвойственное вылощенным дворянам и французам. Цыган словно лишь от прикосновения трепещет и тянется за лаской, как цветок за солнцем, и Илья, не в силах больше сдерживаться, подаётся вперёд и невесомо касается его полных губ своими — будто неловко разрешения спрашивает, дозволяет ли Петька ему больше. Тот не отдёргивается, не заливается очередным, уже надоевшим «Ну, барин», а сам прижимается ближе, и Илья чувствует, как суховатые, полные трещинок, но тёплые и нежные губы отвечают ему. С дрожью, без натужных приличий — и Илья наконец припадает к ним со всей страстью и голодом, которые ютились в нём с самого приезда в Петербург. Граф прикусывает чужие губы и улыбается в них, когда слышит слабый, гортанный стон. Ведёт рукой по смуглой, горячей шее, одновременно лаская и чуть сдавливая, а затем опускается ладонью под грубую, застиранную ткань рубашки — в наваждении от обжигающего жара кожи он развязывает непослушными руками какие-то потрёпанные завязки и расстёгивает пуговицы, чувствуя, как цыганское сердце колотится под его рукой. С отвращением сбрасывает с себя идиотскую шубу, скидывает её в пыль и грязь мрачного угла, а потом наконец разрывает влажный, горячий поцелуй — чтобы полюбоваться на своё творение. Он видит раскрасневшиеся, алые местами от капель крови губы, натруженные мышцы смуглых плеч, местами испещрённых белёсыми шрамами — видимо, то были или нагайки, или хлысты. У Ильи сердце от их вида, если честно, сжимается — кто-то посмел руку на его соловья поднять? Под левой ключицей же Илья видит то, что у него чуть не выбивает почву из-под ног, ибо для дворянина подобное считалось грязью, последней мерзостью — под ключицей, на левой стороне груди наколото чёрным подобие цветка. То ли розы, то ли пиона — Илья, даже как ботаник и флорист, понять не может. Поплывший, нечёткий цветок, и Илья тут же очерчивает его неровные контуры пальцами. — Вы так себе тело уродуете? — изумляется он. Петя от вопроса вздрагивает, руку от себя убирает резко и смотрит упрямо: — Коли я урод, то себя не мучайте, барин. — Да какое же ты мучение, — пьяно выдыхает Илья и прижимается ближе, шепчет на ухо, - прости, прости. За словами не слежу, голову теряю. Прекрасный ты, красивее не видел никого. Jamais, клянусь. Илья в исступлении целует этот несчастный цветок, сжимает тело в своих руках сильнее, обводит каждую мышцу и изгиб, ласкает губами шею, ключицы и грудь вновь и вновь. Он, изнемогая от жара и желания, в абсолютном полуобморочном наваждении, даже не замечает, как он нависает над цыганом, повалив его на какой-то шаткий, деревянный стол. Петька, весь раскрасневшийся, с копной разметавшихся по этому несчастному столу кудрей, шепчет срывающимся, охрипшим голосом: — Вы потом уйдёте, барин, и меня погубите. Илья замирает. — Я тебя силой же не держу… — Илья отрывается от выцеловывания его поджарого живота и заботливо, чутко спрашивает: — Хочешь, отпущу, цветик? Цыган обречённо выдыхает: — Не хочу. Илья улыбается — счастливо, как никогда в жизни, и вновь тянется к надкусанным собой же губам, как по ресторану раздаётся грозный рык. Илье сначала кажется, что это какой-то зверь вломился в «Вилла Родэ» — не иначе, как медведь-шатун. Но спустя долю секунды он узнаёт громогласный голос родного отца, и у него кровь в жилах стынет. — Илья! Где этот поганый мерзавец?! Малинин тут же отлынивает от Петьки, когда слышит слабый, дрожащий голосом Маркуши — лепечет он, видимо, из-под какого-то стола: — О-он там, Сергей Романович. В уголке, вон там! Тварь. Пьяная, трусливая тварь. Но времени гневаться не было. Цыган едва успевает приподняться со стола и смотрит на Илью растерянно, ничего не понимая. Граф судорожно шепчет, тихо-тихо, слыша грузные, приближающиеся шаги отца: — Прости, прости, прости меня… Петька очень умён, надо отдать ему должное — он тут же принимается застегивать на себе эту рубашку, торопливо скрывая следы графских ласк на своём теле. Илья в очередной раз внимает его взором, а потом графа резко вдавливают в стену и наотмашь бьют кулаком в скулу. Перед глазами тотчас мутнеет, но Илья даже так видит льдисто-голубые, полные животной ярости глаза отца и слышит его крик: — Ублюдок, опозорил! На всю знать опозорил, на весь Петербург! Ненавижу! Илья едва разлепляет глаза и жалко всхлипывает, когда отец заносит кулак опять — и никто из всей сотни гостей ресторана не заступается за него. Кроме Петьки. Тот бросается вперёд и хватает старшего Малинина за руку, бесстрашно, отчаянно разворачивает к себе — и, конечно же, зря. Граф тут же примечает, видимо, багровые отметины на его шее и растрёпанный вид — и о пристрастиях сына он, к сожалению, отлично знает. Петька, к безмерному ужасу Ильи, произносит: — Я… это я его сюда завёл. Обокрасть хотел. Не виноват он. Илья скулит, мотает головой — и его от этого движения после отцовского удара мгновенно тошнит, а Сергей Романович визгливо, истерически рассмеивается цыгану в лицо. Он с брезгливостью выдёргивает свою руку из петькиной хватки и сразу вытирает ладонь об собственную шубу. — Да он и рад был, да? На такую немытую шваль повестись — аккурат в его вкусе. А потом он ударяет Петьку в живот — кулаком, потом коленом. Ещё, посильнее. Тот не роняет ни звука, лишь сгибается пополам, задыхаясь, и Илья, превозмогая звон в ушах и пелену перед глазами, бросается на отца с испуганным воплем. Он висит у него на плече и с мольбой хрипит: — Оставь его! Не марай руки об эту дрянь, слышишь? Папочка, не надо, не марай! Он — никто! Петька в этот же миг обессиленно оседает на пол — или от боли, или от унизительных слов. Главное, что они, вроде бы, на старшего Малинина отрезвляюще действуют – тот сплёвывает на пол рядом с цыганом и наконец от него отворачивается. Тут же к Сергею Романовичу кто-то бросается — тот самый, казалось, дурачок Мориска. Его голос звучит встревоженно, так испуганно, и он то и дело смотрит за плечо графа на Петьку: — Господин, простите нас! Дурной наш мальчишка, простите! Пощадите, не губите! Сергей Романович, поморщившись, отпихивает его от себя. — Прочь от меня, мразь. Что хотите со своим уродом делайте. Черноволосая красавица из дуэта тут же бросается к Петьке. Обнимает его, прижимает к себе, пока по лицу каскадом струятся горькие слёзы. Её всю колотит, и она гладит его по волосам с такой нежностью и любовью, что у Ильи сердце замирает от жгучих зависти и ревности. Петька с трудом вскидывает на неё голову и пытается ей улыбнуться окровавленными губами, старается поднять руку, чтобы вытереть слёзы: — Пхен, не плачь. Прошу, маленькая, не плачь... Малинин вновь проклинает судьбу за то, что у него даже нет ни одной живой души, которая бы его по-настоящему, искренне утешила. Отец видит шубу на полу — чертыхаясь, поднимает её, и вновь смеривает Илью этим холодным, уничижительным взглядом. Хватает за шиворот и волочет к дверям — Илья едва перебирает ногами, и его, наконец, рвёт. Прямо на себя, и ему максимально мерзко от собственной беспомощности перед родителем. Он ловит слезливый, полный сожаления и горя взгляд притаившегося в толпе Марка, и его рвёт ещё раз. От былой euphorie не осталось и следа, — он снова в первозданному Аду семейства Малининых. Отец выволакивает его на мороз, также таща шубу в руке и даже не набрасывая её на дрожащего от холода сына, а потом просто толкает его в снег. Обтирает Илью им, гневно причитает: — Как свинья, блядская ты рожа. Карету измараешь — находу из неё выброшу. Сергей Романович заталкивает его в упомянутую карету, где пахнет каким-то дорогущим европейским парфюмом, они пускаются в дорогу, и Илья понимает, что дома его ждёт сущий кошмар наяву. Это видно в сжатых кулаках отца, в его пустом, лишенных эмоций взгляде. Илья жалеет, наверное, впервые по-настоящему жалеет о том, что решил увязаться с Маркушей и так надрался. Но он ни разу не жалеет о том, что встретил Петьку. Хоть бы с ним всё было хорошо.

***

Отец избивает его всю ночь розгами — его крики, конечно же, слышала мама. Наверняка слышала сестрёнка, которая, как оказалось, и проговорилась о том, что братец убежал и не взял её с собой. Илья был в полубеспамятстве и уже не мог никого ненавидеть. Мог лишь трусливо хотеть, чтобы это всё наконец закончилось. Его спина, ноги, мраморный пол — всё залито багровой кровью. Илья просит прощения, извиняется, молится, ни в кого никогда не веря, но отец лишь молча истязает его дальше. Лишь под утро Сергей Романович наконец произносит: — До лета уедешь в поместье на Лужском. Будешь лечиться от алкоголизма, все проследят. В садах будешь работать, ботаник. Он ласково касается кудрей Ильи, и тот обессиленно, бесшумно рыдает. Старший Малинин шепчет: — Всё же для тебя делаю. Почему не любишь никого, кроме себя?