Пробник твоих чувств

Перед Адель стояла всё та же Николаева — подчеркнуто безэмоциональная, холодная и слишком идеальная, будто вырезанная из глянцевого разворота. Но Адель, которая еще минуту назад чувствовала себя растерянной под напором этого образа, вдруг поймала себя на мысли, что видит Викторию насквозь. Николаеву выдавало буквально всё. Эти излишне показушные, отточенные жесты, это маниакальное желание казаться безупречной и этот слишком подчеркнутый, почти гипертрофированный «похуизм» в каждом движении. Адель понимала: если человеку действительно всё равно, он не тратит столько времени на полировку образа перед зеркалом и не заходит в комнату так, словно за дверью его ждет толпа папарацци. Виктория просто притворялась. Она так сильно старалась выдать свое ледяное равнодушие за истину, что в итоге сама себя разоблачала перед внимательным взглядом Адель. Её идеальный вид был молчаливым признанием в том, как сильно она на самом деле ждала этого момента и как тщательно к нему готовилась. За каждым слоем кожи и дорогого парфюма скрывалось напряжение, которое Вика пыталась выдать за брутальность. Адель почувствовала, как внутри разливается неожиданная уверенность. Страх перед «королевой английского» и её ледяным молчанием испарился, оставив место азарту. Ей хотелось почти усмехнуться, глядя в это застывшее, словно маска, лицо. Шайбакова поняла: Николаева не просто согласилась на проект, она сделала это с таким же трепетом, какой ощущала сама Адель. Просто Вика выбрала тактику защиты через нападение своей идеальностью. Адель скрыто прикусила губу, но на этот раз не от неуверенности, а сдерживая победную улыбку. Она видела, что за этой броней из нового плаща и выбритых висков прячется всё та же уязвимая девушка с той самой питерской кухни. И то, как сильно Вика старалась казаться «выше всего этого», только подтверждало: Адель всё еще имела над ней власть. И это делало их предстоящую совместную работу куда более интригующей, чем просто борьба за грант. Адель не спеша подошла к Вике, почти вплотную, так, что её холодный аромат вишни смешался с запахом утреннего кофе. Она демонстративно медленно оглядела Викино облачение, задержав взгляд на воротнике бадлона, и слегка наклонила голову. — Знаешь, Николаева, — Адель понизила голос до вкрадчивого шепота, — этот черный цвет тебе невероятно идет. Подчеркивает… твою попытку не сгореть от смущения прямо сейчас. Вика вздрогнула, но тут же расправила плечи, сильнее сжимая края плаща. Её лицо оставалось каменным, хотя кончики ушей предательски порозовели. — Твои фантазии о моем состоянии оставь для проекта, Шайбакова, — отрезала Вика, стараясь, чтобы голос звучал сухо, как учебник по грамматике. — Мы здесь ради гранта, а не для обсуждения моего гардероба. Адель издала короткий, низкий смешок и сделала еще полшага вперед, так что Вике пришлось чуть отступить назад, упершись поясницей в край стола Елизаветы Дмитриевны. — О, поверь, — Адель игриво провела пальцем по воздуху рядом с рукой Вики, даже не коснувшись её, но заставляя ту затаить дыхание, — я буду обсуждать только то, что касается дела. Хотя… с такой напарницей, как ты, мне кажется, аналитика будет продвигаться куда медленнее. Трудно сосредоточиться на графиках, когда напротив сидит самая эффектная девушка в Питере и пытается убедить меня, что она — бездушный робот. Вика отвела взгляд, сглатывая. Внутри неё всё плавилось от этой дерзости, но она стиснула зубы, не давая себе расслабиться. — Ты невыносима, — выдохнула Вика, глядя в сторону окна. — Твой флирт не работает. Я здесь ради будущего, а не для того, чтобы тешить твое эго. — А я и не флиртую, — Адель почти коснулась кончиком носа щеки Вики, заставив ту вздрогнуть и наконец-то посмотреть на неё. — Я просто констатирую факты. Ты сегодня чертовски горяча, Вик. Если будешь так же успешно «разносить» конкурентов своими доводами, как разносишь меня своим видом, мы возьмем этот грант за неделю. Вика почувствовала, как по телу прошла дрожь. Её «похуизм» окончательно развалился, оставив лишь горячее желание притянуть Адель за эти непослушные кудри ближе. Она с трудом удержала лицо, приподняв бровь в своем фирменном холодном жесте, хотя руки под плащом уже неконтролируемо подрагивали. — У тебя слишком много свободного времени на комплименты, — процедила Вика, но голос подвел её, прозвучав почти интимно. — Займись делом. Или ты планируешь просто стоять и пялиться на меня до конца занятия? — Хм, — Адель отстранилась, глядя на неё с лукавым прищуром, — неплохое предложение. Но, пожалуй, я оставлю это на десерт. Ну что, приступим к нашей «психологии эстетики», или ты хочешь, чтобы я еще раз сказала, как сильно мне нравится, как на тебе сидят эти кожаные штаны? Вика резко развернулась к столу, скрывая лицо, но Адель успела заметить, как она закусила губу, отчаянно пытаясь скрыть улыбку, которая так предательски хотела прорваться сквозь маску безразличия. Они сели за стол, когда Елизавета Дмитриевна деликатно задержалась в коридоре, давая им время «обсудить план». Между ними на столе лежал чистый лист бумаги — символ их будущего проекта, который сейчас казался Адель полем для совершенно другой игры. Вика демонстративно достала свой ноутбук, её движения были резкими и точными. Она не смотрела на Адель, сосредоточившись на открывающемся файле. — Итак, — начала Вика ледяным тоном, поправляя кольцо на указательном пальце. — Тема сложная. Нам нужно разделить теорию и практическую часть. Я возьму на себя аналитику, сбор данных и методологию. Это требует дисциплины и... — И отсутствия личной жизни? — мурлыкнула Адель, подпирая подбородок рукой и в упор разглядывая профиль Вики. — Ты так серьезно это произнесла, Вик. Тебе невероятно идет этот деловой тон. Знаешь, в этом бадлоне ты похожа на какую-то очень строгую, но безумно привлекательную ассистентку из фильмов. Пальцы Вики на мгновение замерли над клавиатурой. Она почувствовала, как по шее ползет жар, но заставила себя не поворачивать головы. — Шайбакова, сосредоточься, — процедила Николаева, глядя в экран. — Ты берешь на себя визуальную часть и кейс-стади по социальным сетям. Ты в этом... разбираешься. Твои эстетичные фото и прочее. Это будет твоя зона ответственности. — Моя зона ответственности — эстетика? — Адель тихо засмеялась, сокращая дистанцию и заглядывая в Викино лицо. — То есть ты признаешь, что я — эксперт в красоте? Или ты просто хочешь, чтобы я целый день присылала тебе референсы красивых девушек, надеясь, что я пришлю свое селфи? Вика наконец повернулась. Её взгляд был тяжелым, каменным, но зрачки были расширены, выдавая её с головой. — Я признаю, что ты умеешь делать картинку, — холодно ответила она, хотя сердце в груди отбивало чечетку. — А мне нужен результат, который примет комиссия. Поэтому ты делаешь презентацию и анализ визуальных кодов. Я пишу текст. Встречаемся дважды в неделю для сверки. Вопросы есть? — О, у меня масса вопросов, — Адель подалась вперед, почти касаясь плечом плеча Вики. — Например, как ты собираешься писать текст о «молодежной идентичности», если сама заперлась в ледяном замке? Нам придется много времени проводить вместе, Вик. Обсуждать... чувства, восприятие. Ты готова к тому, что я буду лезть тебе под кожу каждые пять минут? Вика сглотнула. Она чувствовала тепло, исходящее от Адель, и этот дерзкий вызов в её голосе. Ей хотелось огрызнуться, но вместо этого она лишь сильнее сжала мышку. — Это чисто академическое взаимодействие, — Вика попыталась вернуть голосу сталь, но он слегка дрогнул. — Твое присутствие — лишь досадная необходимость для получения гранта. — Досадная необходимость? — Адель игриво прищурилась, её губы были в считанных сантиметрах от Викиного уха. — А вчера в коридоре твой взгляд говорил об обратном. Ты так старательно наряжалась сегодня, Николаева... Для «академического взаимодействия» люди не выбирают такой умопомрачительный парфюм. Ты пахнешь так, будто хочешь, чтобы я думала о тебе всю оставшуюся неделю. И, спойлер — у тебя получилось. Вика резко захлопнула ноутбук. Звук получился слишком громким. Она наконец посмотрела на Адель в упор, пытаясь вернуть себе контроль, но её щеки горели лихорадочным румянцем, который невозможно было скрыть. — Текст и структура на мне, — почти прошипела Вика, борясь с желанием просто сбежать или, наоборот, схватить Адель за этот дерзкий воротник. — Твои картинки и анализ брендов — на тебе. И если ты хоть раз опоздаешь из-за своих «гулянок», я вычеркну тебя из списка. Поняла? Адель лишь очаровательно улыбнулась, ничуть не напуганная этой вспышкой. Она знала, что за этим «поняла?» скрывается полная капитуляция. — Поняла, босс, — прошептала Адель, откидываясь на спинку стула с видом победительницы. — Но учти: я очень придирчива к качеству текста. Тебе придется постараться, чтобы меня впечатлить. Хотя… ты и так отлично справляешься. Вика уткнулась в свои записи, делая вид, что что-то очень важное подчеркивает, хотя её рука подрагивала, а в голове не было ни одной умной мысли — только этот невыносимый, шепчущий голос и запах Адель, который теперь, кажется, пропитал её новый плащ навсегда. После того как они распределили задачи, в кабинете воцарилась напряженная рабочая тишина. Девушки сидели по разные стороны стола, углубившись в свои ноутбуки. Слышался только ритмичный стук клавиш, шуршание бумаги и редкие вздохи. Они работали сами по себе, сознательно выстраивая между собой невидимую стену. Время от времени в кабинет тихо заходила Елизавета Дмитриевна. Она контролировала процесс, просматривала первые наброски структуры проекта на ноутбуке Вики и хвалила Адель за подобранную визуальную концепцию. — Отличный старт, девочки, — мягко говорила преподавательница, а затем, чувствуя вибрирующее в воздухе напряжение, тактично уходила, снова оставляя их наедине. Как только дверь закрывалась, тишина становилась еще тяжелее. Адель упорно копалась в слайдах, но слова Вики о том, что их совместная работа — это лишь «досадная необходимость», все еще жгли изнутри. Это было обидно. Больно. Адель казалось, что после той ночи, после всех этих переглядок и робких прикосновений у подъезда, они заслужили хотя бы каплю искренности. А Вика снова закрылась в своем идеальном ледяном панцире. В какой-то момент Адель остановилась на слайде, посвященном субкультурным кодам и визуальному языку защиты у молодежи. Она медленно подняла глаза от экрана и в упор посмотрела на Вику. Та продолжала сосредоточенно печатать, не поднимая головы, но ее плечи заметно напряглись под черным бадлоном. — Николаева, — ровно позвала Адель. В ее голосе больше не было того кокетливого, дерзкого флирта. Он звучал холодно, даже немного отстраненно, с отчетливой ноткой затаенной обиды. Вика замерла. Ее пальцы зависли над клавиатурой. Она медленно подняла голову, принимая свой привычный каменный вид. — Что? — Мне нужен пример для раздела о защитных механизмах в молодежной эстетике, — Адель откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, пристально изучая внешность напарницы. — Посмотри на себя. Твой образ — это же идеальный кейс для нашего исследования. Вика нахмурилась, но промолчала, ожидая продолжения. — Идеально выбритые виски, агрессивные кольца, напоминающие кастеты, тяжелые берцы, вечный черный цвет, — Адель говорила без улыбки, ее взгляд был колючим и проницательным. — В психологии это называется «эстетикой отчуждения». Человек сознательно выбирает максимально закрытый, строгий и пугающий стиль, чтобы транслировать окружающим силу и абсолютную неуязвимость. Это визуальный щит. Вика сглотнула, чувствуя, как слова Адель бьют точно в цель, но продолжала держать лицо, крепко сжав челюсти. — Зачем это нужно? — Адель сделала паузу, и в ее глазах на секунду промелькнула та самая раненая девочка, которую Вика так жестоко оттолкнула своим безразличием. — Чтобы никто не догадался, что под этим дорогим новым плащом и тоннами пафоса скрывается обычный страх. Страх показаться слабой. Страх, что тебя снова используют. Поэтому проще заранее назвать людей вокруг «досадной необходимостью» и смотреть на них пустым взглядом, верно? Чтобы защитить свой хрупкий внутренний мир. Это очень удобная позиция, Вик. Безопасная. Но невероятно одинокая. Вика сидела неподвижно, словно каменная статуя. Внутри нее все кричало от боли. Адель не просто проанализировала ее стиль — она безжалостно содрала с нее всю броню, оставив стоять обнаженной посреди этого холодного кабинета. Каждое слово Шайбаковой было пропитано обидой за то вчерашнее «досадное» равнодушие, и Вика понимала, что полностью заслужила этот удар. — Напиши это в слайде, если считаешь нужным, — тихо, но твердо ответила Вика, упрямо переводя взгляд обратно на экран ноутбука, хотя буквы перед ее глазами уже плыли. — Я не против побыть твоим подопытным кроликом, раз это поможет проекту. Адель ничего не ответила. Она лишь горько усмехнулась и уткнулась обратно в свой монитор. Момент близости снова был упущен, уступив место глухой, давящей обиде, которую обе они теперь усердно прятали за общей работой. После резких слов Адель в кабинете повисла оглушительная, давящая тишина. Она была настолько плотной и осязаемой, что, казалось, её можно было потрогать руками. Слышно было лишь, как за окном редкие машины шуршат шинами по мокрому асфальту, да мерно тикают настенные часы. Обе девушки сидели, уткнувшись в свои экраны, но ни одна из них на самом деле не работала. Адель чувствовала, как внутри всё так же горит обида. Она корила себя за то, что сорвалась и высказала всё это Николаевой, но в то же время глупая гордость твердила, что та заслужила. Называть их общение «досадной необходимостью» после всего, что они прожили на той крыше и в комнате Вики, было просто свинством. Вика же сидела, уставившись в одну точку на мониторе. Слова Адель про «эстетику отчуждения» и «хрупкий внутренний мир, который она пытается защитить» попали не просто в цель — они вывернули её наизнанку. Ей было безумно больно от того, что Адель видит её такой — трусливой, одинокой, прячущейся за дорогими вещами. Но больше всего Вике было невыносимо от осознания: она сама довела их до этого состояния своей глупой броней. Напряжение росло. Сидеть в одном помещении, зная, что они обе на самом деле тянутся друг к другу, но продолжают демонстративно молчать, становилось физически тяжело. Воздуха как будто не хватало. Это было глупо и жалко — две взрослые девушки ведут себя как обиженные дети, хотя еще пару недель назад были готовы отдать друг другу последнее тепло. Первой не выдержала Вика. Она поняла, что если сейчас не сделает этот шаг, то их общая работа превратится в ад, а хрупкая нить между ними порвется окончательно. Вика шумно, рвано выдохнула и закрыла ноутбук. Звук получился мягким, без прежней резкости. Она поднялась со своего места. Адель даже не подняла головы, лишь её пальцы на мышке слегка дрогнули. Вика подошла к маленькому столику в углу кабинета, где стоял чайник и чайный набор Елизаветы Дмитриевны. Не торопясь, стараясь успокоить дрожащие руки, она насыпала в заварочный чайник немного ягодного чая, залила кипятком. По комнате пополз сладкий, домашний аромат малины и мяты. Адель краем глаза наблюдала за её движениями, чувствуя, как лед внутри начинает медленно подтаивать от этого простого, обыденного шума. Вика налила чай в две чашки. Поставила одну перед собой, а вторую осторожно взяла в руки, подошла к столу Адель и тихо поставила её рядом с её ноутбуком. От чашки поднимался теплый пар. Адель медленно подняла голову, встречаясь с янтарными глазами. В них больше не было ни капли того холодного пафоса, только какая-то тихая, усталая просьба о перемирии. — Держи, — тихо сказала Вика, присаживаясь на край стола рядом с Адель, но на этот раз без всякого намека на флирт или превосходство. — Твой чай, наверное, уже совсем остыл в термокружке. Адель посмотрела на чашку, потом на Вику. Напряжение, державшее её плечи сведенными, наконец-то отпустило. Ей стало безумно тепло от этого простого жеста. Николаева, со всей своей гордостью и кожаным плащом, сама сделала шаг навстречу. — Спасибо, — так же тихо ответила Адель, обхватывая теплую чашку ладонями. — Я… — Вика замялась, глядя на свои кольца, и впервые за сегодня её голос прозвучал искренне, без масок. — Прости за «досадную необходимость». Я не должна была так говорить. Это было глупо. Адель едва заметно улыбнулась, делая глоток. Раненое самолюбие было полностью удовлетворено этим коротким признанием. — Проехали, Николаева, — мягко отозвалась она. — Твой психологический портрет я тоже в презентацию вставлять не буду. Обещаю. Вика тихо рассмеялась — искренне, той самой улыбкой, от которой у Адель внутри всегда что-то сладко замирало. Напряжение окончательно рассеялось, уступив место тому самому уютному теплу, которое они обе так отчаянно искали друг в друге. Когда слова извинения повисли в воздухе, а ягодный чай начал приятно согревать ладони, обе девушки вдруг осознали, насколько близко они сейчас находятся друг к другу. Дикое, почти детское смущение лавиной накрыло обеих. Николаева, которая ещё пять минут назад казалась неприступной скалой в кожаном плаще, теперь притихла, сидя на краю стола. Она усердно рассматривала пар, поднимающийся от чашки, словно там были записаны ответы на все вопросы. Тонкий, нежный румянец залил её щеки и дошел до самых кончиков ушей, забавно контрастируя с её суровыми выбритыми висками и тяжелыми кольцами. Она нервно крутила серебряный ободок на большом пальце, не зная, куда деть свои длинные руки. Адель смущалась не меньше. Вся её привычная дерзость и умение красиво флиртовать куда-то испарились. Она вдруг почувствовала себя ужасно неловко за свою недавнюю резкую тираду, хотя и понимала, что это помогло им обеим разбиться об эту стену молчания. Адель тихонько перебирала пальцами край своей термокружки, то и дело бросая быстрые, робкие взгляды на Вику из-под пушистых ресниц. Они обе абсолютно не знали, что делать дальше. Как вести себя теперь, когда маски сброшены, а под ними оказались две безумно соскучившиеся друг по другу девчонки? Но в глубине души каждая из них отчаянно, до дрожи желала продолжения этого момента. Им хотелось этой нежности. Хотелось просто сидеть рядом, вдыхать аромат малины и духов друг друга, обмениваться этими тихими, немного глупыми, но такими искренними улыбками. Напряжение, которое мучило их несколько недель, наконец-то полностью растворилось, оставив после себя чистую, звенящую радость. Они обе буквально расцветали от этих непривычных, мягких эмоций. Это было так странно: две самые гордые и упрямые девушки репетиторского центра сейчас сидели рядышком и робели от простого взгляда. — Вкусный… чай, — тихо нарушила молчание Адель, и её голос прозвучал так мягко, как Вика ещё никогда не слышала. — Спасибо. Вика на секунду подняла глаза, встретилась взглядом с её разноцветными глазами и тепло, очень открыто улыбнулась. От этой улыбки у Адель внутри словно стайка бабочек вспорхнула. — Я рада, что тебе понравилось, — так же тихо ответила Вика, слегка качнув ногой в тяжелом берце. — Я… я на самом деле часто его пью, когда сильно устаю. Он успокаивает. — Меня он тоже сейчас очень успокоил, — призналась Адель, и на её лице расплылась та самая домашняя, искренняя улыбка, которую она так долго прятала от всего мира. Они снова замолчали, но это молчание больше не душило. Оно было наполнено невысказанным теплом, предвкушением и обещанием того, что этот проект действительно станет для них чем-то гораздо большим, чем просто погоня за грантом. Питер за окном продолжал засыпать снегом, но в этом маленьком кабинете для них двоих наконец-то наступила самая настоящая, теплая весна. Следующие часы в кабинете превратились в странный, пьянящий танец. Рабочий процесс постоянно сбивался: то Адель, делая вид, что проверяет верстку презентации, случайно касалась плечом руки Вики, заставляя ту замирать и краснеть; то Вика, «случайно» наклонившись ближе к экрану, оказывалась так близко, что Адель чувствовала, как горят её собственные щеки. Они общались стеснительно, обмениваясь короткими фразами, в которых проскальзывала мягкая ирония. — Твой шрифт тут немного… агрессивный, — тихо говорила Вика, указывая на слайд. — Агрессивный? — Адель поворачивалась к ней, глядя прямо в глаза. — Может, это просто я хочу, чтобы ты смотрела на него дольше? Вика смущенно отводила взгляд, но её губы трогала едва уловимая улыбка. Она уже не пряталась за «досадную необходимость». Они начали нежиться: это было почти неуловимо, но всё же ощутимо — когда Адель вдруг поправила воротник Викиного бадлона, чтобы тот не колол шею, или когда Вика, на секунду набравшись смелости, коснулась пальцами кудрей Адель, убирая непослушную прядь. В кабинете царила атмосфера уюта, которую они обе так отчаянно жаждали. Это была та самая близость, которой им так не хватало. Но внезапно, когда Адель, окончательно расслабившись, мягко положила голову на плечо Вики, и та, затаив дыхание, на секунду прижалась щекой к её макушке, Николаеву словно ударило током. Вика резко дернулась. Её глаза расширились, в них на мгновение промелькнул животный испуг — тот самый, который она чувствовала, когда думала о Флориде и своем будущем. Она осознала, как сильно она сейчас «плывет», как опасно близко она подпускает к себе ту, кто может уничтожить её выстроенный по кирпичикам мир. — Мне… мне нужно выйти, — бросила она, голос сорвался на хрип. Вика почти вскочила со стула, едва не опрокинув чашку с остывшим чаем. Она не смотрела на Адель — её взгляд был устремлен в одну точку, в окно, за которым кружилась снежная метель. — Вик? Что случилось? — Адель подняла голову, растерянно моргая. — Я забыла… забыла отправить письмо в университет, — соврала Вика, даже не стараясь, чтобы это звучало убедительно. — Всё, проект закончим на неделе. Не пиши мне сегодня. Она схватила свой рюкзак, даже не удосужившись аккуратно сложить учебники. Её движения были суетливыми, нервными. — Вика, постой! — Адель рванулась следом, но Николаева была быстрее. Дверь хлопнула с таким звуком, что, казалось, задрожали стены. Адель осталась в пустом кабинете, в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Она смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как внутри неё с той же скоростью, с какой исчезла близость, разливается холодная, колючая пустота. Вика сбежала. Снова спряталась в свой ледяной замок, оставив Адель одну в этом кабинете, который еще минуту назад был их маленьким, теплым миром. В голове у обеих в эту минуту бушевал настоящий шторм из тысячи противоречивых, разрывающих душу эмоций. Адель осталась сидеть за столом, замерев в том же положении. Плечо, на котором ещё секунду назад лежала её голова, казалось теперь ледяным. Перед ней всё ещё стояла чашка теплого малинового чая, от которой поднимался тонкий пар, но этот пар больше не согревал. В груди разлилась горькая, удушающая пустота вперемешку со злостью и обидой. «Зачем? Зачем я снова поверила ей?» — крутилось в её голове. — «Зачем открылась? Позволила себе эту нежность?» Адель чувствовала себя глупо. Ей казалось, что над ней просто посмеялись. Николаева сначала растопила её своим чаем и тихим смехом, приручила, а потом, испугавшись собственной слабости, швырнула обратно в холод, как ненужную вещь. Два разных глаза Адель горели от подступающих слёз обиды, которые она упрямо сдерживала, сжимая кулаки. А в это время Вика почти бежала вниз по лестнице репетиторского центра. Тяжелые берцы глухо стучали по ступеням, полы нового плаща развевались. Она вылетела на улицу, и морозный питерский воздух мгновенно ударил ей в лицо, смешиваясь с крупными хлопьями снега. Она остановилась у арки дома, тяжело и рвано дыша. Сердце колотилось в груди так бешено, словно она только что спаслась от погони. Но облегчения не было. Наоборот. Как только первый приступ паники утих, Вику накрыло лавиной жесточайшего сожаления. «Что я наделала? Господи, какая же я дура...» — мысленно кричала она, зарываясь лицом в ладони. Кольца больно врезались в кожу лба, но она этого даже не заметила. Она поняла, что совершила колоссальную, непоправимую ошибку. Её глупый, животный страх потерять контроль, потерять Флориду и саму себя снова взял верх в самый неподходящий момент. Она ведь видела взгляд Адель перед тем, как сбежать. Взгляд, полный растерянности, непонимания и зарождающейся боли. Вика сама, своими собственными руками, только что разрушила то хрупкое, нежное перемирие, которое они так тяжело строили последние часы. Она вспомнила, как Адель доверчиво положила голову ей на плечо. Вспомнила запах её волос. Это было так правильно. Так естественно. И Вика просто всё перечеркнула, прикрывшись нелепой ложью про университетское письмо. «Она мне этого не простит», — осознание этой мысли отозвалось физической болью в районе ребер. — «Если я сейчас уйду, я потеряю её навсегда. Она больше никогда не подпустит меня к себе. Построит такую стену, которую я не пробью ни одним грантом». Надо было что-то делать. Прямо сейчас. Нельзя было оставлять всё так. Похуй на гордость. Похуй на страх показаться слабой. Вика поняла, что её «спасение во время стресса» через отторжение желаемого — это не защита. Это трусость, которая делает несчастными их обеих. Вика резко развернулась. Снег летел ей прямо в глаза, но она не обращала внимания. Она побежала обратно к тяжелой двери репетиторского центра. Она не знала, что скажет, не знала, как объяснит свой дурацкий побег, но она точно знала одно: она не имеет права оставить Адель одну в том кабинете с остывающим чаем и разбитым сердцем.