Талисман

      Поезд шёл на юг уже три часа.       За окном давно кончились пригороды, уступив место бесконечным полям, потом холмам, потом снова полям. Телеграфные столбы мелькали с гипнотической регулярностью — раз, два, три, четыре — и Джисон поймал себя на том, что считает их, потому что смотреть на Минхо было слишком трудно.       Минхо сидел напротив, в кресле у окна, и читал какую-то книгу в мягкой обложке. Его лицо было спокойным, почти расслабленным — ничего общего с тем напряжённым, сосредоточенным выражением, которое он носил на площадке. Здесь, в полумраке вагона, под мерный стук колёс, он выглядел почти… уютным.       Джисон поймал себя на этой мысли и тут же отвернулся к окну, чувствуя, как щёки заливает краской.       «Уютным. Ты серьёзно? Мужчины не бывают уютными. Мужчины бывают… сильными. Надёжными. Суровыми.»       Но Минхо был и тем, и другим, и третьим, и Джисон не знал, как с этим справиться.       — Ты будешь смотреть в окно всю дорогу? — спросил Минхо, не поднимая головы от книги.       — А что мне ещё делать? — буркнул Джисон.       — Поговори со мной. Или поспи. Или поешь. — Минхо кивнул в сторону рюкзака Джисона, где лежали купленные вчера печенья и сок. — Ты ничего не ел с утра.       — Откуда ты знаешь?       — Ты бледный. И живот урчал, когда мы садились в поезд.       Джисон прижал руку к животу, будто тот мог выдать его в любой момент.       — Я не голоден, — сказал он, хотя это было неправдой.       — Врёшь, — спокойно ответил Минхо.       Он закрыл книгу, положил её на подлокотник и потянулся к рюкзаку Джисона — тот даже не успел возразить, как Минхо уже вытащил упаковку печенья и открыл её.       — Ешь, — сказал он, протягивая печенье.       — Я сам могу…       — Знаю. — Минхо не убрал руку. — Ешь.       Джисон взял печенье, чувствуя себя полным идиотом. Откусил маленький кусочек. Печенье было сладким, с шоколадной крошкой — таким, от которого внутри становится чуть теплее.       — Почему ты всегда так делаешь? — спросил он, жуя.       — Что именно?       — Заботишься. Даже когда я говорю, что не хочу.       Минхо задумался на секунду.       — Потому что ты часто говоришь «не хочу», когда на самом деле хочешь, — сказал он. — Я не знаю, почему ты так делаешь. Но я научился это видеть.       Джисон замолчал. Печенье вдруг показалось не таким сладким.       — Ты странный, — повторил он.       — Ты уже говорил.       — Знаю.       Они сидели в тишине, но теперь она не была неловкой. Стук колёс создавал ритм — спокойный, убаюкивающий, почти медитативный. Где-то в конце вагона кто-то тихо играл на гитаре — аккорды доносились приглушённо, смешиваясь с общим шумом поезда.       — Расскажи мне что-нибудь, — сказал Минхо.       — О чём?       — О себе. Всё, что захочешь.       Джисон откусил ещё кусочек печенья и задумался. Что он мог рассказать? Что его жизнь до этого момента была сплошным притворством? Что он ненавидел баскетбол, но играл, потому что так надо? Что его самый счастливый момент в жизни случился, когда он надел костюм квокки и две тысячи человек засмеялись от умиления?       — Я… не знаю, с чего начать, — сказал он.       — Начни с детства, — предложил Минхо. — Каким ты был в детстве?       Джисон усмехнулся — горько, безрадостно.       — Глупым, — сказал он. — Думал, что могу быть кем угодно. Что могу танцевать, если хочу. Что могу носить… — Он осекся, но Минхо молча ждал. — Что могу носить то, что нравится. А потом вырос и понял, что это не так.       Минхо молчал несколько секунд. Потом сказал тихо:       — Мне в детстве тоже говорили, что я неправильный.       Джисон поднял голову.       Это было впервые. Минхо никогда не говорил о себе. Никогда не жаловался, не рассказывал, не открывался. А сейчас сидел, смотрел в окно на мелькающие поля, и его лицо было чуть мягче, чем обычно.       — Мои родители… — Минхо сделал паузу, будто проверяя, хочет ли он продолжать. — Они хотели, чтобы я был юристом. Или врачом. Или кем-то, кто зарабатывает много денег и носит костюмы.       — А ты не захотел, — догадался Джисон.       — А я не захотел, — подтвердил Минхо. — Я захотел играть в баскетбол. И они сказали, что это глупо. Что я не добьюсь успеха. Что я бросаю свою жизнь на ветер.       — И ты ушёл, — сказал Джисон.       — И я ушёл, — кивнул Минхо. — Не потому, что был сильным. А потому, что не мог жить их жизнью. Так же, как ты не мог жить своей.       Он повернулся к Джисону, и его тёмные глаза смотрели прямо, без тени привычной отстранённости.       — Я вижу тебя, Джисон, — сказал он тихо. — Не того, кем ты пытаешься быть. А того, кто прячется под маской. И мне нравится тот, кто прячется.       Джисон почувствовал, как внутри поднимается что-то огромное — ком в горле, слёзы на глазах, что-то, чему он не мог дать имя.       — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. Не надо таких слов. Я не выдержу.       — Выдержишь, — сказал Минхо. — Ты сильнее, чем думаешь.       Он протянул руку через проход и взял Джисона за пальцы — легко, почти невесомо, будто спрашивая разрешения.       Джисон не отдёрнул руку.       Они сидели так — держась за руки под стук колёс — пока за окном не начало темнеть, а Тайлер с соседнего сиденья не захрапел так громко, что они оба рассмеялись.       И этот смех — лёгкий, неловкий, счастливый — был громче всех слов.

***

      К ночи вагон погрузился в полумрак.       Кто-то задернул шторы, кто-то выключил верхний свет, оставив только маленькие лампочки над каждым креслом — тусклые, жёлтые, создававшие ощущение уюта и защищённости.       Джисон не спал. Он сидел, поджав колени к груди, и смотрел, как Минхо раскладывает карты на маленьком откидном столике между ними.       — Ты умеешь играть? — спросил Минхо.       — Нет, — честно признался Джисон. — Мои родители не разрешали. Говорили, что карты — это для… — он замялся.       — Для кого?       — Для бездельников, — закончил Джисон. — Или для тех, кто ведёт неправильную жизнь.       Минхо усмехнулся — тихо, почти беззвучно.       — Тогда тебе точно нужно научиться, — сказал он. — Начнём с простого. Это называется «дурак».       Джисон фыркнул.       — Серьёзно? Дурак?       — Серьёзно, — Минхо раздал карты. — И не смейся. В этой игре есть глубокая философия.       — Какая?       — Иногда, чтобы не быть дураком, нужно притвориться дураком, — сказал Минхо с совершенно серьёзным лицом. — Или наоборот.       Джисон посмотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет. По лицу Минхо невозможно было ничего прочитать.       — Ты странный, — сказал Джисон в третий раз за день.       — Я знаю, — ответил Минхо. — Твоя очередь ходить.       Они играли почти час. Минхо выигрывал раз за разом, но делал это так мягко, что Джисон почти не расстраивался. Иногда Минхо подсказывал ему, иногда намеренно делал плохой ход, чтобы Джисон мог выиграть — и Джисон видел это, но не возражал.       — Почему ты такой добрый? — спросил Джисон, когда Минхо в третий раз «случайно» сбросил не ту карту.       — Я не добрый, — ответил Минхо. — Просто… ты улыбаешься, когда выигрываешь.       Джисон почувствовал, как щёки заливаются теплом.       — Я не улыбаюсь, — сказал он.       — Улыбаешься, — возразил Минхо. — Вот так.       Он поднял уголки губ в лёгкой улыбке — точной копии той, которая, видимо, была сейчас на лице Джисона.       — Я так не улыбаюсь, — сказал Джисон, но улыбка стала только шире.       — Улыбаешься, — повторил Минхо. — И это красиво.       Поезд качнулся на стыке рельсов. Карты съехали на пол. Минхо нагнулся, чтобы собрать их, и его плечо на секунду коснулось колена Джисона.       Джисон замер.       — Ты когда-нибудь был в Калифорнии? — спросил Минхо, собирая карты, будто ничего не случилось.       — Нет, — ответил Джисон, всё ещё чувствуя тепло в том месте, где их тела соприкоснулись. — А ты?       — Один раз. В детстве. С родителями, когда они ещё разговаривали со мной.       Голос Минхо был спокойным, но Джисон услышал то, что было под спокойствием. Боль. Одиночество. Твёрдое решение больше никогда не зависеть от тех, кто может отвернуться.       — Как ты перестал бояться? — спросил Джисон тихо.       — Чего бояться?       — Всего. Чужого мнения. Осуждения. Того, что ты недостаточно хорош.       Минхо сложил карты в стопку и положил руки на стол.       — Я не перестал, — сказал он. — Я просто решил, что их мнение не важнее моей жизни. Если я буду бояться каждый раз, когда кто-то смотрит на меня косо — я никогда ничего не сделаю. Не перееду в другой город. Не начну играть в баскетбол. Не подойду к тебе в тот день в раздевалке.       — И ты не жалеешь? — спросил Джисон.       — Ни разу, — ответил Минхо.       Он посмотрел на Джисона — долгим, спокойным взглядом.       — Ты тоже перестанешь бояться, — сказал он. — Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Я помогу.       Джисон хотел сказать что-то — что он не нуждается в помощи, что он справится сам, что он сильный. Но слова застряли в горле, потому что они были неправдой.       Он нуждался в помощи. Он устал быть сильным. И Минхо, который сидел напротив в полумраке вагона, держа в руках колоду карт, был, наверное, единственным человеком, который мог ему помочь.       — Спасибо, — прошептал Джисон.       — За что?       — За то, что ты есть. И за то, что ты… такой.       Минхо улыбнулся — не той лёгкой, едва заметной улыбкой, а настоящей, широкой, которая осветила всё его лицо.       Джисон подумал, что это, наверное, самая красивая улыбка, которую он когда-либо видел.

***

      Они приехали утром.       Сакраменто встретил их золотым светом — не жёлтым, как в их городе, а каким-то особенным, калифорнийским, от которого хотелось жмуриться и улыбаться.       Джисон вышел из поезда и замер.       Небо было синим — таким ярким, что глазам было больно. Воздух пах цветами и чем-то сладким — может, выпечкой из nearby кафе, а может, просто самой Калифорнией. Пальмы вдоль улиц — настоящие пальмы, как в кино — шелестели на лёгком ветру.       — Ничего себе, — выдохнул он.       — Хорошо, правда? — спросил Минхо, вставая рядом.       — Да, — ответил Джисон, чувствуя, как внутри разливается что-то лёгкое и тёплое. — Очень хорошо.       На перроне их встречали.       Группа студентов в ярких футболках с надписью «UCLA Host» размахивала табличками с именами. Кто-то играл на укулеле, кто-то раздавал бутылки с водой. Атмосфера была праздничной — как будто они приехали не на спортивный турнир, а на карнавал.       — Добро пожаловать в Калифорнию! — закричала девушка с афрохвостом, подбегая к ним. — Я Мэгги! Мы ваши хосты на эту неделю! Будем показывать город, кормить вас лучшей едой и вообще делать всё, чтобы вы почувствовали себя звёздами!       — Мы не звёзды, — сказал Джисон, но его голос утонул в общем шуме.       Минхо взял его за локоть — просто так, будто это было самым естественным в мире.       — Пойдём, — сказал он. — Посмотрим, что здесь есть.

***

      Вечером того же дня хосты устроили вечеринку.       Это было не то, что Джисон представлял под словом «вечеринка» — никаких пьяных студентов и громкой музыки до утра. Вместо этого — большой задний двор одного из кампусных домов, гирлянды, развешанные между деревьями, столы с едой, итальянские огоньки в банках и много-много людей, которые смеялись и разговаривали.       — Это welcome party, — объяснила Мэгги, разливая лимонад по стаканам. — Мы знакомимся, общаемся, едим. Завтра начнётся серьёзная программа, а сегодня — отдых.       Джисон стоял в стороне, сжимая в руке стакан с лимонадом, и чувствовал себя неуютно. Слишком много новых лиц. Слишком много шума. Он уже хотел найти тихий уголок, где можно было бы спрятаться, но…       — Ты опять убегаешь, — раздался голос Минхо за спиной.       — Я не убегаю, — сказал Джисон, не оборачиваясь. — Я ищу место, где можно сесть.       — Садись здесь, — Минхо указал на ступеньки крыльца, где они оба могли поместиться.       Они сели рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга.       — Тебе не нравятся такие мероприятия? — спросил Минхо.       — Не знаю, — честно ответил Джисон. — Я никогда не был на таких. Мои родители не разрешали. Говорили, что вечеринки — пустая трата времени.       — А что не пустая трата времени по их мнению?       — Баскетбол, — горько усмехнулся Джисон. — Учёба. Всё, что приносит пользу. Всё, что делает из меня… правильного человека.       Минхо молчал несколько секунд.       — А ты хочешь быть правильным? — спросил он тихо.       Джисон задумался.       — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я всегда думал, что хочу. Но сейчас… сейчас я не уверен.       — Хочешь, я скажу тебе одну вещь? — спросил Минхо.       Джисон кивнул.       — Я читал одну книгу, — начал Минхо. — Там была фраза. «Настоящая сила — не в том, чтобы быть тем, кем тебя хотят видеть другие. А в том, чтобы оставаться собой, даже когда все вокруг говорят, что это неправильно».       Джисон посмотрел на него.       — Книгу? Ты читаешь книги?       — Иногда, — ответил Минхо, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Удивлён?       — Просто… ты не выглядишь как человек, который читает философские книги.       — А как я выгляжу?       — Как… — Джисон замялся. — Как человек, которому всё равно. Который не задумывается о таких вещах.       — Я задумываюсь, — сказал Минхо. — Просто не показываю.       Он замолчал, глядя на огоньки гирлянд.       — Знаешь, что мне помогло, когда я ушёл из дома? — спросил он.       — Что?       — Одна мысль. Я повторял её себе каждый раз, когда становилось страшно. «Если я не буду собой — кто тогда будет?».       Джисон повторил эту фразу про себя.       «Если я не буду собой — кто тогда будет?»       — Красиво, — сказал он.       — Это правда, — ответил Минхо. — Ты не обязан быть тем, кем хотят твои родители. Или тренер. Или кто-то ещё. Ты обязан быть только собой. И если для этого нужно надевать костюм квокки и прыгать на баскетбольной площадке — надевай. Если для этого нужно плакать в подушку, обнимая плюшевого зайца — плачь.       Джисон замер.       — Откуда ты знаешь про зайца? — спросил он шёпотом.       — Я видел его в твоей комнате, — спокойно ответил Минхо. — Один раз. Дверь была открыта, ты ушёл в душ, а заяц лежал на подушке.       Джисон почувствовал, как кровь отливает от лица.       — Ты… — начал он, но Минхо перебил.       — Я не думаю, что это странно, — сказал он. — Или что тебе должно быть стыдно. У каждого есть что-то, что помогает справляться. Мой плюшевый — это баскетбольный мяч. Старый, потёртый, тот самый, с которым я начинал. Я до сих пор сплю с ним. В обнимку.       Джисон смотрел на Минхо широко раскрытыми глазами.       Ли Минхо — холодный, неприступный Ли Минхо — спит в обнимку с баскетбольным мячом.       — Ты… — Джисон не знал, что сказать.       — Странный? — подсказал Минхо.       — Очень, — выдохнул Джисон. — Но… спасибо, что рассказал.       — Расскажи и ты, — попросил Минхо. — Не сейчас. Когда будешь готов. Но расскажи. Я хочу знать тебя настоящего. Не того, кто играет в баскетбол и улыбается, когда грустно. А того, кто сидит в своей комнате и обнимает плюшевого зайца.       Джисон посмотрел на него долгим взглядом. Внутри боролись страх и желание — страх быть отвергнутым, быть непонятым, и желание наконец-то перестать притворяться.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Когда-нибудь. Расскажу.       Минхо кивнул и снова повернулся к огонькам.       А Джисон сидел рядом и думал о том, что, может быть, быть собой — это не так страшно, если рядом есть кто-то, кто готов слушать.

***

      Следующий день был свободным.       Мэгги и её команда хостов организовали выезд на пляж — небольшой, уютный, скрытый от глаз туристов. Туда привезли еду, напитки, музыку — и, к огромному удивлению Джисона, несколько десятков пакетиков с разноцветными порошками.       — Что это? — спросил он у Мии, которая стояла рядом и радостно прыгала.       — Холи! — закричала она. — Фестиваль красок! Мы будем кидаться друг в друга цветным порошком!       — Это… это же испачкает одежду, — растерянно сказал Джисон.       — Конечно! — Миа рассмеялась. — В этом вся суть. Ты когда-нибудь участвовал в Холи?       — Нет, — сказал Джисон. — Мои родители не…       — Твои родители там, — перебил его Минхо, появляясь из ниоткуда. — А ты здесь. И я здесь. И мы будем веселиться.       Он взял Джисона за руку и потянул к центру пляжа, где уже собирались студенты.       — Я не хочу! — запротестовал Джисон. — Это глупо!       — Глупо — это жить так, как тебе не нравится, — сказал Минхо. — А это — веселье. Разница есть.       Кто-то запустил музыку — ритмичную, летнюю, такую, от которой ноги сами начинали двигаться. Мэгги раздала пакетики с порошком — красным, жёлтым, зелёным, синим, розовым.       — Три, два, один… — закричала она. — Начали!       И мир взорвался цветом.       Джисон не успел увернуться — кто-то бросил горсть синего порошка прямо ему в лицо. Он чихнул, закашлялся, а когда открыл глаза, увидел, как Минхо, белый с ног до головы Минхо, в ярко-розовой футболке, запускает горсть красного порошка в Тайлера.       — Ты! — закричал Джисон, смеясь. — Ты тоже участвуешь?       — А ты думал, я буду стоять в стороне и смотреть? — ответил Минхо, и на его лице была улыбка — широкая, настоящая, счастливая.       Джисон схватил горсть жёлтого порошка и запустил в Минхо.       Попал. Минхо зажмурился, и на его ресницах осели жёлтые хлопья, делая его похожим на странное, прекрасное существо из другого мира.       — Тебе идёт, — сказал Джисон, и сам удивился тому, насколько легко это прозвучало.       — А тебе идёт синий, — ответил Минхо.       Он подошёл ближе и провёл пальцем по щеке Джисона, стирая синюю краску.       — Так лучше, — сказал он.       — Что лучше?       — Ты. Такой. Без масок. Просто Джисон.       Джисон смотрел на него и чувствовал, как внутри тает последний лёд. Тот самый, который был с ним с семи лет. Тот, который он сам выстроил вокруг своего сердца, чтобы никто не увидел, какой он на самом деле.       — Минхо, — сказал он.       — Мм?       — Я… — Джисон запнулся. — Мне страшно.       — Чего?       — Что всё это закончится. Что ты перестанешь быть таким. Что я проснусь и пойму, что это был сон.       Минхо посмотрел на него долгим взглядом.       — Это не сон, — сказал он. — И я не перестану.       Он взял Джисона за руку — в цветном порошке, испачканную, горячую — и сжал.       — Обещаешь? — спросил Джисон шёпотом.       — Обещаю, — ответил Минхо.       И они стояли так — посреди праздника, посреди краски, смеха и музыки, держась за руки, пока солнце садилось в океан, раскрашивая небо в такие же цвета, как их одежду и лица.

***

      Когда толпа рассеялась, когда уставшие, но счастливые студенты разбрелись по отелям и хостелам, Джисон и Минхо остались на пляже одни.       Они сидели на песке, вдалеке от приливной волны, и смотрели, как оранжевое солнце медленно исчезает за горизонтом.       — Красиво, — сказал Джисон.       — Да, — ответил Минхо, но смотрел он не на солнце.       Джисон чувствовал его взгляд и краснел — даже сейчас, когда они прошли через столько всего за последние дни.       — Перестань, — сказал он.       — Что перестать?       — Смотреть так.       — А как я смотрю?       — Как будто… как будто я что-то важное. А я не важный. Я просто… я просто Джисон.       — Для меня — важный, — сказал Минхо.       И от этих слов у Джисона закружилась голова.       — Минхо, — сказал он, глядя на закат. — Почему ты такой закрытый? Почему ты никогда ни с кем не разговариваешь? Почему ты один?       Минхо молчал долго — так долго, что Джисон уже пожалел, что спросил.       — Потому что я не умею доверять, — сказал Минхо наконец. — В детстве я был открытым. Разговаривал со всеми. Думал, что все люди хорошие. А потом понял, что не все. И что большинство из них используют твою открытость, чтобы сделать больно.       — Кто сделал тебе больно? — спросил Джисон тихо.       — Родители, — ответил Минхо, и его голос был ровным, как будто он говорил о погоде. — Когда я сказал, что хочу играть в баскетбол, а не быть юристом, они сказали, что я их разочаровал. Что я неправильный. Что я никогда ничего не добьюсь.       — Это жестоко, — прошептал Джисон.       — Да, — согласился Минхо. — Поэтому я ушёл. И решил, что больше не буду зависеть от чужого мнения. Что буду делать только то, что хочу. Что мне всё равно, что обо мне думают.       — Но ты не можешь быть всё равно на всех, — сказал Джисон. — Это невозможно.       — Я знаю, — ответил Минхо. — Поэтому я живу один. Так проще. Не нужно ни с кем делиться, не нужно никому открываться, не нужно бояться, что тебя снова предадут.       Джисон посмотрел на него.       — Но сейчас ты разговариваешь со мной.       — Да, — сказал Минхо. — Потому что с тобой по-другому.       — Чем по-другому?       — Ты не требуешь, чтобы я был кем-то другим. Ты не говоришь, что я должен измениться. Ты просто… принимаешь. Как есть. Никто раньше так не делал.       Джисон почувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, которое появлялось каждый раз, когда Минхо говорил что-то искреннее.       — Я тоже боюсь, — сказал он. — Доверять. Открываться. Думать, что меня примут таким, какой я есть. Но с тобой… с тобой мне почему-то легче.       — Потому что мы оба странные, — сказал Минхо, и уголки его губ дрогнули.       — Да, — улыбнулся Джисон. — Наверное, поэтому.       Солнце почти село. На небе загорались первые звёзды. Пляж опустел, и только волны набегали на берег с тихим, успокаивающим шумом.       — Джисон, — сказал Минхо.       — Мм?              — Ты сегодня сказал, что боишься, что это закончится. Я хочу, чтобы ты знал: я не из тех, кто бросает. Если я выбрал быть рядом — я буду рядом. Сколько понадобится.       Джисон повернулся к нему. В темноте глаза Минхо блестели — отражали свет звёзд или, может быть, слёзы, которые он никогда не показывал.       — Даже если я буду убегать? — спросил Джисон.       — Даже если, — кивнул Минхо. — Я догоню.       Джисон вдруг понял, что верит ему. По-настоящему, полностью, без оговорок. И это было страшно — и это было самое прекрасное чувство в его жизни.       Они сидели на берегу, пока не стемнело совсем, пока не пришла Мэгги и не сказала, что пора возвращаться. И всю дорогу до отеля они шли рядом — плечо к плечу, иногда касаясь пальцами, иногда просто молча.       И Джисон думал о том, что, может быть, быть собой — это не так страшно, когда есть кто-то, кто идёт рядом и держит за руку.

***

      В гостинице было шумно.       Команда и чирлидеры заполнили холл, обсуждая завтрашний матч, перекрикиваясь, смеясь. Тренер Уилсон пытался всех утихомирить, но это удавалось ему плохо — слишком много адреналина, слишком много волнения.       Джисон стоял у окна в своём номере (его поселили вместе с Тайлером, но Тайлер уже ушёл к друзьям) и смотрел на огни ночного города.       Завтра чемпионат, — думал он. — Завтра я выйду на площадку в костюме квокки. Завтра тысячи людей будут смотреть на меня. И кто-то из них может быть знакомым моих родителей. Или кто-то снимет видео. Или…       Он не мог додумать мысль до конца — слишком страшно.       В дверь постучали.       Джисон открыл. На пороге стоял Минхо — в пижамных штанах и футболке, сонный, но с таким выражением лица, будто он знал, что Джисон не спит и мучается.       — Не спится? — спросил Минхо.       — Нет, — ответил Джисон.       — Можно войти?       Джисон посторонился.       Минхо вошёл, сел на край кровати и похлопал по месту рядом.       — Садись, — сказал он. — Поговорим.       Джисон сел. Они сидели бок о бок, как в поезде, как на вечеринке, как на пляже. Так близко, что Джисон чувствовал тепло Минхо даже через одежду.       — Боишься? — спросил Минхо.       — Очень, — признался Джисон.       — Завтра, когда выйдешь на площадку, — сказал Минхо, — не думай о родителях. Не думай о том, что кто-то увидит. Думай о том, что ты — это ты. И что ты имеешь право быть счастливым.       — А если я не смогу?       — Сможешь, — ответил Минхо. — Ты сильнее, чем думаешь.       Он помолчал.       — И если станет слишком страшно — посмотри на меня. Я буду там. На скамейке. Я не буду играть в старте, так что смогу смотреть только на тебя.       Джисон почувствовал, как сердце пропускает удар.       — Ты будешь смотреть только на меня?       — Только на тебя, — подтвердил Минхо. — Потому что для меня ты — самое важное. Не игра. Не победа. А ты. Твоя улыбка. Твои круглые щёки. Твоя неловкость. Всё.       Джисон смотрел на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы — не от грусти, а от чего-то огромного, что не умещалось в груди.       — Минхо, — прошептал он.       — Мм?       — Можно я… можно я обниму тебя?       Минхо не ответил. Вместо этого он открыл руки, и Джисон упал в его объятия, как в спасательный круг.       Они сидели так — обнявшись, в тихой комнате, под жёлтым светом настольной лампы — пока дыхание Джисона не выровнялось, а слёзы не высохли на щеках.       — Всё будет хорошо, — сказал Минхо в его волосы. — Я рядом. Я никуда не уйду.       — Обещаешь? — спросил Джисон, и голос его был похож на детский.       — Обещаю, — ответил Минхо.       И Джисон почти поверил.       Почти.       Но где-то глубоко, в самой тёмной комнате его души, маленький детский голос шептал:       «А если они узнают? А если мама и папа увидят видео? А если он передумает? А если…»       Джисон зажмурился и прижался к Минхо крепче, отгоняя страхи.       «Сейчас, — подумал он. — Сейчас я просто побуду здесь. С ним. А завтра… завтра будет завтра.»       За окном горели огни Сакраменто.       Впереди был чемпионат, победа или поражение, слава или позор.       Но сейчас, в этом маленьком номере, в объятиях человека, который сказал, что он ему нравится — Джисон чувствовал себя в безопасности.       Первый раз за много лет.       И он цеплялся за это чувство, как зайчик цеплялся за свой потрёпанный нос — изо всех сил, на грани, на пределе.       Зная, что когда-нибудь это может кончиться.       Но надеясь, что не сегодня.       Не завтра.       Не сейчас.