Талисман

      Зал гремел.       Джисон никогда не слышал ничего громче. Тысячи голосов сливались в один — крики, аплодисменты, топот ног — и всё это эхом отражалось от высокого потолка спортивного комплекса, создавая какофонию, от которой закладывало уши.       Но Джисон не хотел затыкать уши.       Он хотел кричать вместе с ними.       Потому что они выиграли.       Первый тур финала лиги остался за «Блю Ридж Стейт». С разницей в одиннадцать очков. Минхо набрал двадцать три очка — лучший показатель в команде. Тайлер вытащил двенадцать подборов. Брэндон раздал восемь результативных передач.       А Джисон — в своём пушистом костюме квокки, с огромной головой и смешными ушами — бегал вдоль площадки, размахивал лапами, танцевал под каждую музыкальную паузу, и зал каждый раз взрывался умилением.       Он не знал, когда в последний раз был так счастлив.       Наверное, никогда.       — Квокка! Квокка! КВОККА! — скандировали трибуны, когда игра закончилась.       Джисон поднял пушистые лапы вверх и поклонился — неуклюже, как медвежонок, и зал засмеялся. Добрым, тёплым смехом, в котором не было насмешки. Только любовь.       Только принятие.       После матча, в раздевалке, его окружили.       — Ты был невероятен! — крикнула София, обнимая его за пушистые плечи. — Весь зал кричал твоё имя!       — Квокка, а не имя, — поправила Джиу, но в её голосе тоже было восхищение.       — Всё равно, — отмахнулась София. — Ты — звезда, Джисон. Звезда!       Миа молча обняла его — крепко, по-матерински, и Джисон почувствовал, как внутри поднимается тёплая волна.       — Спасибо, — прошептал он.       — За что?       — За то, что заставили меня надеть этот костюм. Если бы не вы… я бы никогда не узнал, каково это.       Миа улыбнулась и погладила его по голове (настоящей, не костюмной).       — Ты сам это сделал, Джисон. Мы только показали тебе дверь. А открыл ты её сам.       Тут в раздевалку ворвались баскетболисты — Тайлер, Брэндон и остальные, все мокрые от пота и счастливые.       — Джисон! — закричал Тайлер, хватая его за плечи. — Ты видел? Мы выиграли! Завтра второй тур, и если мы выиграем его — мы чемпионы!       — Я видел, — улыбнулся Джисон. — Вы были круты.       — Мы были круты? — переспросил Брэндон. — Ты видел Минхо? Двадцать три очка! Он монстр!       При упоминании этого имени Джисон невольно оглянулся.       Минхо стоял в углу раздевалки, снимая бинты с запястий. На его лице не было улыбки — он редко улыбался после игр, даже выигранных. Но в его глазах — когда они встретились с глазами Джисона — было что-то тёплое.       «Я смотрел только на тебя», — сказал он вчера.       Джисон покраснел и отвернулся.       — Ладно, народ! — крикнул тренер Уилсон, хлопая в ладоши. — Праздновать будем после второго тура! Сейчас — душ, ужин и спать! Завтра нам нужны свежими!       Команда застонала, но подчинилась.       Когда все разошлись, Минхо подошёл к Джисону.       — Ты сегодня хорошо двигался, — сказал он. — На площадке.       — Я квокка, — ответил Джисон, улыбаясь. — Квокки двигаются хорошо.       — Нет, — покачал головой Минхо. — Не квокка. Ты. Ты двигался свободно. Не думал о том, как выглядишь. Просто… был собой.       Джисон почувствовал, как внутри разливается тепло.       — Ты тоже был собой, — сказал он. — На площадке. Ты играл так, будто родился с мячом в руках.       — Я и родился, — усмехнулся Минхо. — Но спасибо.       Они стояли в пустой раздевалке, глядя друг на друга, и тишина между ними была не неловкой, а уютной.       — Пойдём, — сказал Минхо. — Провожу тебя до гостиницы.       — Ты не хочешь остаться с командой? — спросил Джисон.       — Хочу остаться с тобой, — ответил Минхо.       И Джисон, в который раз за эту неделю, почувствовал, как сердце пропускает удар.

***

      Они вышли из спорткомплекса в синеву калифорнийского вечера.       Небо было цвета индиго — такое тёмное, что казалось почти чёрным, но при этом прозрачным, как стекло. Первые звёзды уже зажглись, и воздух был тёплым, почти летним, пахнущим солью и цветами.       — Здесь красиво, — сказал Джисон, глядя на огни города.       — Здесь да, — согласился Минхо.       Они шли вдоль набережной — там, где река Сакраменто встречалась с океаном. Вода блестела в свете фонарей, и маленькие лодки покачивались у причалов.       — Джисон, — сказал Минхо.       — Мм?       — Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось завтра — выиграем мы или проиграем — я рад, что мы здесь. Рад, что ты со мной.       Джисон посмотрел на него.       Минхо шёл, засунув руки в карманы, глядя прямо перед собой. Но его профиль — чёткий, красивый, немного грустный — был виден Джисону так ясно, будто он светился изнутри.       — Я тоже рад, — сказал Джисон тихо. — Даже не верится, что это происходит со мной.       — Что именно?       — Всё. Поездка. Команда. Ты. Я как будто в фильме. Или во сне.       Минхо остановился и повернулся к нему.       — Это не сон, — сказал он. — И я уже говорил: я не исчезну.       — Знаю, — улыбнулся Джисон. — Просто… иногда страшно, что хорошее быстро заканчивается.       — Не заканчивается, — сказал Минхо. — Если его беречь.       Он взял Джисона за руку — открыто, не таясь, хотя вокруг были люди. И Джисон не отдёрнул руку. Он шёл, чувствуя тепло пальцев Минхо, и думал о том, что, может быть, счастье — это просто идти с кем-то по набережной и не бояться.       Они прошли ещё несколько кварталов, пока огни города не остались позади, а дорога не вывела их к небольшому парку у реки — тихому, тенистому, скрытому от глаз.       — Давай посидим здесь? — спросил Минхо, кивая на скамейку у самой воды.       — Давай, — согласился Джисон.       Они сели. Ветерок с реки шевелил волосы. Где-то вдалеке лаяла собака. И было так спокойно, так мирно, что Джисон почти забыл, что завтра второй тур чемпионата, что родители не знают про костюм, что он должен бояться.       Но потом он услышал шаги.

***

      Шаги были неторопливыми, уверенными. Принадлежали они человеку, который не сомневался в своём праве находиться здесь.       — Ли Минхо, — раздался голос — низкий, вкрадчивый, с едва заметной усмешкой. — Какая встреча.       Минхо напрягся. Джисон почувствовал это — как его плечи поднялись, как пальцы сжались в кулаки, как дыхание стало глубже, тяжелее.       — Чон Хёнсу, — сказал Минхо, и в его голосе не было тепла. Только лёд.       Из тени вышел парень. Высокий — выше Минхо на полголовы, с широкими плечами и квадратной челюстью. Его лицо было красивым той грубой, агрессивной красотой, которая обычно нравится девушкам и пугает парней. Волосы тёмные, глаза узкие, усмешка — наглая, самоуверенная.       — А я смотрю, ты не изменился, — сказал Хёнсу, останавливаясь в нескольких шагах. — Всё такой же… закрытый.       — А ты не изменился, — ответил Минхо. — Всё такой же… надоедливый.       Хёнсу рассмеялся — громко, наигранно.       — Ты не рад меня видеть? Мы же старые друзья.       — Мы не друзья, — отрезал Минхо. — И никогда ими не были.       Джисон смотрел на них, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он не знал, кто этот парень, но ненавидел его уже за одну интонацию — за то, как он смотрел на Минхо, за то, как улыбался.       — А это кто? — Хёнсу перевёл взгляд на Джисона. — Твой новый… друг?       В слове «друг» было что-то неприятное. Джисон поёжился.       — Не твоё дело, — сказал Минхо.       — О, я вижу, — усмехнулся Хёнсу. — Тот самый. Который прыгает в костюме квокки. Я видел видео. Мило.       Джисон почувнил, как кровь отливает от лица.       — Откуда ты…       — У меня везде друзья, — перебил Хёнсу, пожимая плечами. — В этом городе, в других городах. Новости распространяются быстро. Особенно такие… забавные.       — Заткнись, — сказал Минхо тихо.       — А что такого? — Хёнсу сделал шаг ближе. — Парень просто веселится. В костюме зверька. Прыгает, танцует, размахивает лапами. Что в этом плохого?       В его голосе не было злости. Только насмешка. Только та мягкая, вкрадчивая жестокость, которая была страшнее крика.       — Я сказал, заткнись, — повторил Минхо, и в его голосе зазвенел металл.       — А если нет? — Хёнсу повернулся к Джисону, и его глаза стали серьёзными. — Ты знаешь, кто он такой? — спросил он, кивнув на Минхо. — Ты знаешь, что он сделал?       — Не слушай его, — сказал Минхо, но его голос дрогнул.       — Он бросил своих родителей, — продолжал Хёнсу, и каждое слово падало как камень. — Ушёл, потому что они хотели для него лучшей жизни. Сказал им, что они ему не указ. И уехал в никуда.       — Это не твоё дело, — прошептал Джисон.       — А ты знаешь, что он бросил меня? — спросил Хёнсу, и в его голосе появилась настоящая боль. — Мы были друзьями. С детства. А потом он решил, что ему никто не нужен. Исчез. Не отвечал на звонки. Не писал. Как будто я никогда не существовал.       Минхо молчал. Его лицо было бледным, как бумага.       — А теперь он нашёл тебя, — усмехнулся Хёнсу. — Маленького, щекастого, наивного. И что он тебе говорит? Что ты особенный? Что ты ему нравишься таким, какой есть?       — Хватит, — сказал Минхо, и его голос был глухим, как удар.       — Он всем так говорит, — закончил Хёнсу. — А потом исчезает. Однажды ты проснёшься — а его нет. И не будет. Потому что он не умеет быть рядом. Не умеет любить. Не умеет…       Минхо вскочил.       Джисон не видел, как он это сделал — но в следующую секунду кулак Минхо врезался в лицо Хёнсу. Звук был глухой, влажный. Хёнсу отшатнулся, прижав руку к разбитой губе.       — Ай-яй-яй, — сказал он, и его улыбка стала шире. — Какой же ты вспыльчивый, Минхо. Не изменился.       — Убирайся, — прорычал Минхо. — Пока я не сделал что-то хуже. — Поздно, — сказал Хёнсу.       И тогда Джисон увидел их.       Тени. Много теней. Они вышли из-за деревьев — четверо или пятеро парней, все крупные, с холодными лицами и тяжёлыми взглядами.       — Ты позвал их? — спросил Минхо, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на страх.       — А ты думал, я приду один? — усмехнулся Хёнсу, вытирая кровь с губы. — Ты же знаешь меня, Минхо. Я не прощаю обид.

***

      Всё случилось слишком быстро.       Джисон не успел даже закричать, как один из парней схватил Минхо за плечи и отбросил в сторону. Минхо ударился о скамейку, упал, но тут же вскочил — злой, быстрый, готовый драться.       — Минхо! — закричал Джисон.       Но его тоже схватили. Чьи-то грубые пальцы вцепились в плечо, дёрнули назад, заставили сесть на землю.       — Сиди, — сказал парень с короткой стрижкой. — Не лезь.       — Отпустите его! — крикнул Джисон, дёргаясь.       Но его держали крепко.       Минхо дрался — Джисон видел это краем глаза. Он ударил одного, второго, третий схватил его за капюшон и рванул назад. Минхо упал на колени, и в тот же момент в его лицо прилетел удар — сильный, хлёсткий, от которого голова дёрнулась назад.       — Минхо! — закричал Джисон, чувствуя, как слёзы жгут глаза.       Но Минхо поднялся. Поднялся, пошатываясь, и снова замахнулся — на этот раз его кулак достиг цели, и один из парней схватился за нос, из которого хлынула кровь.       — Ах ты, тварь, — прошипел кто-то.       И тогда их стало больше.       Удары сыпались со всех сторон. Джисон видел, как Минхо падает, как его пинают ногами, как он сворачивается в клубок, закрывая голову руками. Видел кровь на его лице — на щеке, на губе, из носа.       — Нет! — закричал он, дёргаясь. — Отпустите его! Пожалуйста!       Но его держали.       И тогда что-то щёлкнуло внутри.       Джисон не думал. Он просто рванулся — изо всех сил, вцепившись зубами в руку, которая сжимала его плечо. Парень заорал, отпустил, и Джисон вырвался.       Он побежал к Минхо.       — Джисон! — крикнул Минхо, увидев его. — Назад!       Но Джисон не слушал. Он упал на колени рядом с Минхо, заслоняя его собой, и закричал:       — Не трогайте его! Не трогайте!       Боль пришла в спину.       Чей-то ботинок врезался между лопаток, и Джисон повалился вперёд, ударившись локтями об асфальт. Потом ещё удар — в ногу, в ту самую, которая болела. Джисон закричал, но не отодвинулся.       — Прекратите! — заорал кто-то издалека.       Голос был женским, испуганным. Кто-то звонил в полицию, кто-то кричал, кто-то бежал к ним.       — Сваливаем, — сказал Хёнсу.       Удары прекратились. Тени исчезли так же быстро, как появились — растворились в темноте, оставив на асфальте только два тела.

***

      Джисон лежал на спине, глядя в звёздное небо.       Спина болела. Нога болела. Щека саднила — наверное, он ударился лицом, когда падал. Но он не мог пошевелиться, не потому что боль была слишком сильной. А потому что рядом, в двух шагах, лежал Минхо.       И Минхо не двигался.       — Минхо, — прошептал Джисон. — Минхо, ты жив?       Тишина. Джисон почувствовал, как паника поднимается в горле, как слёзы текут по щекам.       — Минхо! Пожалуйста! Скажи что-нибудь!       — Я… — голос Минхо был слабым, хриплым. — Я жив.       Джисон выдохнул — так громко, что воздух вырвался со свистом.       Он перевернулся на бок, на четвереньки, и пополз к Минхо. Ладони скользили по асфальту, нога не слушалась, но он полз. Пока не оказался рядом.       — Минхо, — прошептал он, касаясь его лица.       Пальцы стали мокрыми. Кровь. Много крови. Разбитая губа, рассечённая бровь, синяк, который уже расползался по скуле.       — Всё нормально, — сказал Джисон, хотя это не было правдой. — Всё будет хорошо. Я здесь.       Минхо открыл глаза. В них была боль — не только физическая. Что-то глубокое, старое, то, что он прятал годами.       — Джисон, — сказал он. — Ты… почему ты… зачем ты полез?       — Потому что ты нужен мне, — ответил Джисон, и слёзы снова потекли. — Потому что без тебя… я не хочу.       Минхо сжал его руку — слабо, но крепко.       — Дурак, — прошептал он. — Такой дурак.       — Знаю, — всхлипнул Джисон.       Они лежали так — на асфальте, в крови, под звёздами, — пока не приехала полиция и скорая.

***

      В госпитале их заштопали. Не сильно — ушибы, ссадины, трещина в ребре у Минхо, пара швов на брови. Хуже было другое.       Им сказали, что завтрашний матч под вопросом.       — Я должен играть, — сказал Минхо врачу, сидя на койке с зашитой бровью и заклеенным ребром.       — Вы должны лежать, — ответил врач.       — Я играю, — повторил Минхо.       Они спорили ещё десять минут, пока тренер Уилсон не вмешался и не увёз их обоих в гостиницу. Но Джисон не хотел идти в гостиницу.       — Можно мы пойдём к реке? — спросил он у Минхо.       Минхо посмотрел на него и кивнул.       Они сидели на той же скамейке, у самой воды. Только теперь вместо звёзд и тишины были синяки и кровавые пятна на одежде.       — Кто он? — спросил Джисон.       — Хёнсу, — ответил Минхо. — Мой… бывший друг.       — Что он сказал, это правда? Ты бросил его? Бросил родителей?       Минхо молчал долго. Потом закрыл глаза и сказал:       — Да.       — Почему? — голос Джисона дрожал. — Почему ты бросаешь людей?       — Потому что они хотели, чтобы я был не собой, — ответил Минхо. — Родители хотели юриста. Хёнсу хотел друга, который всегда будет рядом и будет делать то, что он скажет. Я не мог.       — Но ты мог объяснить! Поговорить! Не бросать так…       — А ты? — Минхо открыл глаза и посмотрел на Джисона. — Ты говоришь с родителями? Ты объясняешь, почему надеваешь костюм квокки и прыгаешь на площадке?       Джисон замолчал.       — Я так и думал, — сказал Минхо. — Мы все что-то скрываем. Я скрываю свою боль. Ты скрываешь себя.       — Это не одно и то же! — выкрикнул Джисон. — Ты просто… ты просто не умеешь быть с людьми! Ты закрываешься! Ты отталкиваешь всех, кто пытается приблизиться! Ты даже меня… я думал, ты другой, а ты…       — А я что? — Минхо повысил голос — впервые с тех пор, как Джисон его знал. — Что я? Сказал, что ты мне нравишься? Сказал, что не уйду? Дал обещание?       — И ты сдержишь его? — закричал Джисон. — Ты сдержишь? Так же, как сдержал обещания Хёнсу? Как сдержал обещания родителям?       Минхо встал. Его лицо было белым, глаза горели.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал он тихо, и в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике.       — А ты мне не даёшь узнать! — закричал Джисон, вскакивая. — Ты никогда ничего не рассказываешь! Я узнаю о твоём прошлом от какого-то придурка, который избил нас! А должен был узнать от тебя!       — Я не готов! — крикнул Минхо в ответ.       — А когда ты будешь готов?! Когда мы оба истечём кровью? Когда будет слишком поздно?       Минхо замолчал. Он смотрел на Джисона, и в его глазах была такая боль, что Джисон на секунду испугался.       — Ты думаешь, это легко? — спросил Минхо. — Открыться? Рассказать о том, как родители назвали тебя ошибкой? Как лучший друг предал тебя, потому что ты не стал делать то, что он хочет? Как ты остался один, потому что все, кому ты доверял, отвернулись?       Джисон молчал.       — Я закрылся, потому что открытость убивает, — сказал Минхо. — Каждый раз, когда я открывался, меня били. Словами. Поступками. Равнодушием. И я решил — хватит. Буду один. Так безопаснее.       — А я? — спросил Джисон, и голос его дрожал. — Я — это тоже «безопаснее»? Ты и меня оттолкнёшь, когда станет страшно?       Минхо не ответил.       И этот ответ был страшнее любых слов.       — Знаешь, — сказал Джисон тихо, глядя на чёрную воду реки. — Я поверил тебе. Поверил, что можно быть собой. Что свобода — это не страшно. Что ты поможешь.       — Я помогу, — сказал Минхо.       — Нет, — покачал головой Джисон. — Не поможешь. Потому что ты сам не веришь в то, что говоришь. Ты учишь меня свободе, а сам живёшь в тюрьме. Тюрьме своего страха.       Минхо хотел что-то сказать, но Джисон не дал.       — Я был дураком, — сказал он. — Думал, что если кто-то скажет «ты можешь быть собой», то всё сразу станет легко. Но это не так. Свобода — это риск. Это боль. Это когда тебя бьют за то, что ты другой.       Он повернулся к Минхо.       — Я не знаю, хочу ли я такой свободы. Может, безопасность — это лучше. Может, лучше быть правильным и живым, чем свободным и мёртвым.       — Ты не умрёшь, — сказал Минхо.       — А ты? — спросил Джисон. — Ты чуть не умер сегодня. Из-за прошлого, которое не можешь отпустить. Из-за того, что не умеешь доверять. Из-за того, что бросаешь людей, когда им больно.       Минхо отвернулся.       — Ты нужен мне, Минхо, — сказал Джисон. — Но я не могу быть с тем, кто боится. Не могу верить тому, кто сам не верит в свои слова.       Он встал.       — Я пойду. Завтра матч. Играй, если сможешь. Не играй — дело твоё. Но я… я больше не знаю, чему верить.       — Джисон, — сказал Минхо, и его голос был тихим, почти умоляющим.       — Что?       — Я… я не хочу тебя терять.       Джисон посмотрел на него — на его разбитое лицо, на швы на брови, на синяки, которые завтра станут фиолетовыми.       — Тогда не теряй, — сказал он. — Но для этого нужно не только обещать. Нужно делать.       Он развернулся и ушёл.       Минхо остался сидеть на скамейке, глядя на чёрную воду, чувствуя, как кровь сочится из-под повязки, как ноет сломанное ребро, как внутри пульсирует что-то другое — то, чему он никогда не давал имени.       Одиночество. Страх. Желание быть с тем, кто ушёл.       Но он не побежал за Джисоном.       Потому что не знал, что сказать.       Потому что боялся, что любые слова сделают только хуже.       Потому что цена свободы оказалась выше, чем он думал.

***

      Джисон вернулся в гостиницу поздно.       Он не смотрел по сторонам, не отвечал на вопросы встревоженных чирлидерш. Просто прошёл в свой номер, запер дверь и упал на кровать.       Боль в спине пульсировала. Нога ныла. Но хуже всего было в груди — там, где сердце колотилось так часто, что казалось, вот-вот выскочит.       Он достал из рюкзака зайчика.       — Что мне делать? — прошептал он, глядя в пуговичные глаза. — Он хороший. Я знаю, что он хороший. Но он боится. И я боюсь. Что, если он правда уйдёт? Что, если я останусь один?       Зайчик молчал.       Джисон обнял его и закрыл глаза.       «Может, лучше быть правильным и живым, чем свободным и мёртвым», — сказал он Минхо.       Но внутри, там, где жил маленький детский голос, кто-то плакал. Плакал от того, что Джисон почти поверил. Почти попробовал свободу. И теперь сомневался, стоит ли она того.       Стоит ли боль того?       Стоит ли страх того?       Стоит ли одиночество того, чтобы быть собой?       Джисон не знал.       Он лежал в темноте, обнимая зайчика, и слушал, как за стеной кто-то смеётся. Кто-то, кто не был избит сегодня. Кто-то, кто не ссорился с тем, кто ему дорог. Кто-то, кто не задавал себе вопросов о цене свободы.       — А я задаю, — прошептал Джисон. — И ответ мне не нравится.       Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза.       Завтра будет матч. Завтра нужно будет надеть костюм квокки и улыбаться. Завтра нужно будет сделать вид, что всё хорошо.       Но сегодня — сегодня он позволил себе быть слабым.       Позволил себе плакать.       Позволил себе сомневаться.       И думать о том, что, может быть, безопасность — это не так уж плохо.       Может быть, лучше притворяться, но быть в тепле.       Чем быть собой — и замёрзнуть в одиночестве.