Хозяин твоего танца

Тьма была не просто отсутствием света. Она была густой, липкой и пахла химической смертью. Сначала ко мне вернулись запахи. Резкий, выжигающий ноздри озон, тяжелое машинное масло и едва уловимый, призрачный дух старого табака. Это не был запах моего дома. В моем доме пахло свежесрезанными лилиями, воском для паркета и дорогим парфюмом Марка. Здесь пахло концом света. Я попыталась вдохнуть, но легкие словно наполнились битым стеклом. Горло саднило, во рту стоял металлический привкус эфира. Мои глаза медленно, через силу открылись, но мир остался серым пятном. Я лежала на чем-то невыносимо жестком. Не на шелковых простынях, не на ковре. Холод просачивался сквозь изумрудный шелк моего платья, впиваясь в кожу тысячами ледяных игл. Бетон. Я лежала на голом, сыром бетоне. — Марк?.. — мой голос был похож на шелест сухой листвы. Он сорвался, превратившись в жалкий хрип. Я попыталась пошевелиться, сесть, но мое тело превратилось в чужой, непослушный груз. И тут я услышала это. Дзынь. Короткий, тяжелый металлический звук. Я замерла, боясь дышать. Сердце забилось о ребра, как птица, которой только что перебили крылья. Я дернула правой ногой, и звук повторился — отчетливый, безжалостный лязг железа о камень. Заставила себя посмотреть вниз. Из-под разорванного изумрудного подола виднелась моя лодыжка. Поверх тонкой кожи, прямо над измученным суставом, охваченным привычной балетной болью, красовалось тяжелое стальное кольцо. От него в темноту уходила массивная цепь, впаянная в стену. Крик зародился где-то глубоко в животе. Он поднимался вверх, обжигая пищевод, готовый разорвать эту могильную тишину. Я открыла рот, я вложила в этот крик всю свою панику, всё свое отчаяние... но из горла вырвался лишь сиплый, надломленный стон. Голос предал меня. Эфир выжег мои связки. Я начала судорожно царапать бетон ногтями, пытаясь отползти, спрятаться, исчезнуть. Цепь натянулась с коротким, сигнализирующим рывком, дернув мою ногу. Боль прошила всё тело от пяток до затылка, заставив мою «молнию» на позвоночнике вспыхнуть огнем. — Пожалуйста... кто-нибудь... — я всхлипнула, и горячая слеза скатилась по щеке, оставляя след в пыли. Приглушенный, мертвенно-бледный свет ламп над головой мигнул и разгорелся чуть ярче. Я увидела свои руки. Ногти были сорваны в кровь, ладони покрыты серой пылью. Мое идеальное платье превратилось в грязную тряпку. Где я? Это не тюрьма. Это... склеп. Стены были голыми, серыми, подавляющими своей массой. Ни окон, ни дверей — только бесконечный бетон и гул каких-то машин за стеной. И тут я вспомнила. Вспышка молнии на террасе. Тень, отделившаяся от колонны. Лицо со шрамом-змейкой и те глаза... пустые, ртутные зеркала, в которых не отражалось ничего человеческого. «Твой муж заказал твою смерть...» Слова всплыли в памяти, как трупы из воды. Марк. Он сделал это. Он продал свой фарфор, когда тот перестал блестеть. Паника накрыла меня ледяной волной. Я начала биться на полу, дергая цепь, не обращая внимания на то, как металл раздирает кожу на лодыжке. Хотела кричать, звать на помощь, проклинать, но тишина бункера была абсолютной. Она поглощала мои стоны, мой плач, мой ужас. Я была жива. Но лучше бы я умерла там, на террасе. Дверь лязгнула, и этот звук прошил меня насквозь, как удар тока. Я не просто вжалась в угол — я попыталась врасти в бетон, разодрать ногтями эти проклятые стены, лишь бы не видеть его. Но он уже был здесь. Бесшумная, тяжелая тень, пахнущая озоном и едким, застоявшимся табаком. Воздух в камере стал густым, маслянистым. Я задыхалась. Легкие словно наполнились битым стеклом — каждый вдох причинял физическую боль. Мое изумрудное платье, этот жалкий клочок шелка, липло к телу, как содранная кожа. От меня несло эфиром, больницей и гниющими лилиями, и я видел, какой яростью вспыхивают его ртутные глаза при этом запахе. Он ненавидел мою прошлую жизнь. Он пришел, чтобы стереть её. Он опустился на корточки. Так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Мое сердце билось не в груди — оно колотилось в горле, в висках, оно вырывалось наружу, умоляя о смерти, лишь бы прекратить этот ужас. Шрам-змейка на его щеке дернулся, и я зажмурилась, но перед глазами всё равно стоял его силуэт — хищник, любующийся своей добычей. Я чувствовала его возбуждение, эту темную, тяжелую энергию, которая давила на меня, заставляя кости хрустеть. — Твой муж... он очень щедрый человек, Елена, — его шепот обжег мне ухо, и я судорожно всхлипнула, теряя остатки контроля. — Он купил тебе место на кладбище. Но я решил переоформить недвижимость. Он швырнул мне в лицо смятый листок. Бумага коснулась моей щеки, и я отпрянула, словно от удара хлыстом. Пальцы не слушались, они превратились в онемевшие обрубки, когда я пыталась разгладить этот проклятый контракт. Глаза метались по строчкам, буквы прыгали, расплывались, превращаясь в черных пауков. «Насильственная смерть», «выплата страховой суммы», «тело не подлежит опознанию». А внизу — размашистая, знакомая до боли петля. Марк. Человек, которому я отдала всё. Человек, который целовал мои шрамы. Мир не просто рухнул — он взорвался, погребая меня под обломками. Я открыла рот, но вместо крика из меня вышел жуткий, нечеловеческий звук — сухой хрип, бульканье, словно я захлебывалась собственной кровью. В глазах потемнело, сознание начало искрить и гаснуть. — Нет... нет, нет, нет! — я забилась в истерике, ломая ногти о бетон. — Это ложь! Ты всё подделал! Марк... он ищет меня! Он спасет меня! — Он сделал это три часа назад под бокал «Хеннесси», — Виктор подался вперед, нависая надо мной, лишая последнего глотка кислорода. Его лицо было в дюймах от моего. — Ты для него — отработанный материал. Мусор. Обуза, которую он удачно монетизировал. Кусок мяса, Елена. А для меня... Его рука молниеносно вцепилась в мои волосы. Рывок был такой силы, что я услышала хруст в шейных позвонках. Голова запрокинулась, открывая беззащитное горло. Я видела свою пульсирующую жилку в отражении его ртутных глаз — я была вскрыта, я была голой перед его безумием. — Для меня ты — божество, которое я буду медленно разбирать по частям, — прошипел он мне в самые губы. От него пахло смертью и неотвратимостью. — Я выжгу его имя из твоей памяти. Я заставлю тебя молиться на эту цепь, потому что ничего другого в твоем мире больше нет. Его ладонь, лишенная отпечатков, скользнула по моей спине. Когда его пальцы нащупали мою «молнию» — этот длинный, уродливый шрам на позвоночнике, — я закричала. Это был крик абсолютного, черного отчаяния. Шрам вибрировал, он горел под его прикосновением, словно Виктор вливал в него жидкий свинец. Я видела в его глазах, как он вскрывает меня по этому шраму, как он вынимает мою душу, чтобы рассмотреть её под лампой. Он прижался ко мне всем телом, сминая шелк платья, пачкая меня своей одержимостью. Я чувствовала его стояк, его животную жажду, и меня начало рвать желчью прямо на пол. Паника превратилась в неконтролируемый экстаз ужаса. Его член — твёрдый, горячий даже сквозь ткань брюк — вжался мне в живот. Я чувствовала его длину, его пульсацию. Марк был аккуратен, предсказуем, его эрекция была вежливым предложением. А этот… этот стояк был угрозой. Обещанием того, что он войдёт в меня без спроса. Моя киска сжалась — от страха. Я ненавидела себя за то, что тело отреагировало, что низ живота стал влажным, но я не могла это остановить. — Ты будешь танцевать для меня, Елена, — выдохнул он, почти касаясь моих губ своими. — Ты будешь танцевать на осколках своей жизни, пока твой фарфор не превратится в кровавое месиво. А потом я создам тебя заново. Он резко оттолкнул меня, и я рухнула на бетон, ударившись лицом. Я лежала в темноте, задыхаясь от собственных рыданий, сжимая в руках контракт, который был моим свидетельством о смерти. Марка больше не было. Жизни не было. Была только эта камера, лязг цепи и тень человека, который собирался превратить мою агонию в вечное искусство. — Убей меня... — проскулила я, захлебываясь слезами. — Пожалуйста, просто убей меня... Но ответом мне был только холодный гул вентиляции и запах озона, оставшийся в воздухе. Я была жива. И это было самым страшным наказанием.