Тень, ставшая светом

Поместье Монтегю, лето 1986 года В поместье Монтегю было много комнат, которые никогда не использовались. Спальни для гостей, которые не приезжали. Гостиные для приемов, которые не проводились. Бильярдная, в которой никто не играл в бильярд. Комната для завтраков, где никогда не завтракали. Но была одна комната, которая использовалась всегда. Каждый день. С утра до вечера. Библиотека. Библиотека поместья Монтегю занимала целое крыло — три этажа, соединенные винтовыми лестницами, с галереями, которые уходили в темноту. Стеллажи были сделаны из черного дуба, и на них стояли книги, которым было больше тысячи лет — фолианты в кожаных переплетах, манускрипты на пергаменте, свитки, которые рассыпались при прикосновении. В воздухе пахло пылью, кожей, деревом и чем-то еще — древней магией, которая сохраняла эти книги нетронутыми столетиями. Элеонора любила эту комнату. Не потому, что здесь было красиво — красивое ее не интересовало. А потому, что здесь было тихо. В библиотеке никто не говорил, никто не требовал, никто не смотрел на нее с тем выражением, которое она научилась узнавать — смесь страха и отвращения. Здесь она могла быть собой. Кем бы это ни было. Летом 1986 года, когда Элеоноре было шесть лет, она проводила в библиотеке почти все время. Читала все, что попадалось под руку — от детских сказок до древних трактатов по темной магии. Книги были ее друзьями. Они не уходили. Они не боялись. Они не смотрели на нее так, будто она была ошибкой. Однажды в библиотеку вошла мать. Сесилия двигалась бесшумно — как призрак, как тень. Элеонора не слышала ее шагов, только почувствовала изменение в воздухе — тот особенный холод, который появлялся, когда мать входила в комнату. — Элеонора, — сказала Сесилия. Девочка подняла голову. Она сидела на полу, у стеллажа с книгами по истории магии, и читала «Армандо Диппет: идеал или идиот?» — книгу, которую ее отец привез из Лондона и забыл на столе. — Да, мама? — Оденься. Приедут гости. Элеонора закрыла книгу. — Какие гости? — Лорд Нотт и его сын. Она не спросила, зачем они приехали. Она уже знала — взрослые всегда приезжали с какой-то целью. Обсудить дела. Заключить союзы. Показать своих детей, как показывают породистых щенков, оценивая, стоит ли вкладывать в них время и деньги. — Иди и приведи себя в порядок, — сказала Сесилия. — Жду в гостиной через час. Она ушла так же бесшумно, как и появилась. Элеонора посмотрела на свое платье — старое, серое, с пятном от чернил на рукаве. Она носила его уже второй год, потому что мать не покупала ей новое. «Ты все равно вырастешь», — говорила она. Но Элеонора не росла. Она была маленькой для своих лет, худой, бледной, с глазами и носом, которые казались слишком большими для ее лица. Она пошла в свою комнату, достала из шкафа другое платье — тоже старое, но без пятен — и переоделась. В зеркале отражалась девочка, которую она не узнавала. Светлые волосы, спутанные, нечесаные. Бледная кожа. Под глазами — тени, потому что она плохо спала этой ночью. Она попыталась причесаться, но пальцы запутались в колтунах. Больно. Она оставила как есть, но завязала их в пучок, который спрятал неопрятный вид. Достала неудобные туфли, которые мать купила на особый случай. Они были меньше на пару размеров, но если подогнуть пальцы — было еще более-менее сносно. Гостиная, где принимали гостей, была большой, холодной и официальной. Мебель стояла вдоль стен, как солдаты на параде. Ковры были темно-зелеными, с серебряной нитью, изображавшей змей. На каминной полке стояли фамильные часы, которые показывали не время, а положение членов семьи — «дома», «в пути», «в опасности». Сейчас все стрелки показывали «дома», но Элеонора знала, что это была ложь. Она чувствовала, что родители были всегда далеко — не физически, а как-то иначе. Будто они были здесь, но не с ней. Будто они были призраками, которые забыли, как быть живыми. — Выпрямись, — сказала мать, когда Элеонора вошла. Она выпрямилась. — Не сутулься. Она расправила плечи. — Улыбайся. Элеонора улыбнулась. Улыбка была чужой — не ее. Она чувствовала, как мышцы лица напрягаются, создавая форму, которая не имела никакого отношения к тому, что она чувствовала. Она пыталась повторять это изображение лица перед зеркалом, повторяя колдографии, но не всегда получалось идеально. Элеонора уже выучила несколько улыбок: вежливая, приветливая, радостная, на особый случай. Главное попеременно их менять, чтобы не казаться фальшивой. Наверное стоит надеть приветливую улыбку, что она и сделала. Лишь бы получилось. Она посмотрела на мать, но та уже отвернулась по направлению к дверям. В которых уже появился отец. С ним — мужчина и мальчик. Мужчина был высоким, сутулым, с темными волосами и усталыми глазами. Лорд Нотт. Он выглядел так, будто нес на плечах тяжесть, которую никто не видел, но все чувствовали. Мальчик был... другим. Он был примерно того же возраста, что и Элеонора, но выглядел старше — выше, крепче, с живыми, блестящими глазами, которые смотрели на мир с любопытством, а не со страхом. На нем была аккуратная мантия, темные волосы были причесаны, и он улыбался — не той официальной улыбкой, которую надевают для гостей, а настоящей, будто он действительно был рад быть здесь. — Теодор, — сказал лорд Нотт. — Поздоровайся. — Здравствуйте, — сказал мальчик. Его голос был звонким, чистым. Он посмотрел на Элеонору. — А ты, наверное, Элеонора? — Да, — ответила она. — Я Тео. Не Теодор. Теодор — это отец. — Я знаю. — Откуда? — Слышала. Он улыбнулся шире. — А ты всегда такая серьезная? — Да. — Ну что ж, — сказал он. — Тогда я буду веселым за нас двоих. Элеонора не знала, что ответить. Она не привыкла к такому — к легкости, к простоте, к тому, что кто-то улыбается ей без причины. И как-то не так, как она. Естественно? — Идите в сад, — сказала мать. — Взрослым нужно поговорить. Они вышли через боковую дверь. Сад был старым, запущенным. Дорожки заросли травой, кусты разрослись, и только старый дуб в центре, посаженный еще основателем рода, стоял твердо, раскинув ветви, как руки, готовые обнять. — Красиво здесь, — сказал Тео, оглядываясь. — Нет, — ответила Элеонора. — Здесь запущено. — Но есть что-то... — он задумался, подбирая слово. — Таинственное. — Это называется «заброшенность». — Ты всегда так говоришь? — спросил Тео. — Как? — Как будто все объясняешь. Как учитель. Элеонора замолчала. Ей не нравилось, когда ее сравнивали с учителями. Учителя были взрослыми. Она не хотела быть взрослой. Она хотела быть... она не знала кем. Они сели на скамейку под дубом. Ветви нависали над ними, как зонтик, и листья шелестели на ветру. — Ты грустишь? — спросил Тео. — Нет. — Мне кажется, да. — Тебе кажется. Он посмотрел на нее долгим взглядом. Она не знала значение слова «грустить». Как и слова «радоваться». Чувства были чем-то неподвластным и запрещенным в семье Монтегю. — Знаешь, — сказал он. — Моя мама умерла. Два года назад. Элеонора повернулась к нему. — Мне жаль. — Все говорят «мне жаль», — сказал Тео. — Но никто не знает, что делать с этой жалостью. Поэтому они просто уходят. — И ты остаешься один. — Да. Остаюсь один. Он сказал это так просто, будто говорил о погоде. — Твои родители тебя любят? — спросил Тео. Элеонора замерла. Она знала, что есть такое чувство из книг, но никогда не испытывала в жизни. Не было ничего похожего из того, что делали родители в прочитанных ею сказках. — Не знаю. — Как можно не знать? — Когда тебя не обнимают, не целуют, не говорят «я тебя люблю», — сказала Элеонора, — ты начинаешь сомневаться. А потом сомнения становятся привычкой. А привычка — жизнью. И ты перестаешь об этом думать. Тео смотрел на нее. — Ты очень умная для своих лет. — Я не умная, — сказала Элеонора. — Я просто много читаю. — Чтение не делает умным. Чтение делает знающим. Это разные вещи. — Откуда ты знаешь? — Папа говорит. — Тео усмехнулся. — Он много говорит. Иногда умные вещи. Иногда — нет. Элеонора почти улыбнулась. — А твоя мама? — спросил Тео. — Она что говорит? Она не ответила. Потому что ее мать почти ничего не говорила. Только приказы. Только указания. Только «сделай то», «не делай этого», «иди сюда», «отойди». — Моя мать, — сказала Элеонора наконец, — говорит только то, что нужно сказать. — А что нужно сказать? — Что я должна быть сильной. Что я не должна плакать. Что я не должна показывать слабость. Тео покачал головой. — Странная она у тебя. Моя — тоже, — сказал Тео. — Перед смертью она сказала мне: «Будь веселым. Чтобы никто не видел, как тебе больно». — И ты веселый? — Притворяюсь, — ответил Тео. — Но это почти одно и то же. Они замолчали. Ветер стих, стало тихо-тихо, так тихо, что Элеонора слышала, как бьется ее сердце. — А ты умеешь притворяться? — спросил Тео. — Только так и живу. Он взял ее за руку. Пальцы были теплыми. — Тогда будем притворяться вместе, — сказал он. — Может быть, однажды это станет правдой. Элеонора не ответила. Но руку не убрала. В тот вечер, когда гости уехали, Элеонора сидела в своей комнате и смотрела на звезды, нарисованные на потолке. Впервые за долгое время она чувствовала что-то, кроме пустоты. Тепло. Маленькое, слабое, почти незаметное. Но оно было. Она заснула с улыбкой. И не той, которую выучила перед зеркалом. Она не заметила, но это точно была улыбка.