Грозовой Лотос под Солнцем

Вэнь Сюй только выдохнул, что его оставили в покое, и потянулся к пузырьку с настойкой, когда дверь с грохотом распахнулась снова. На пороге стоял Цзинь Цзысюань — бледный, с бешено горящими глазами и сжатыми кулаками. — Кто, — произнёс он хрипло. — Кто это сделал? Сюй замер с бутылочками в руке и уставился на него с искренним недоумением. — Что сделал? Я же сказала, сама. — Нет, — перебил Цзысюань, делая шаг вперёд. — Я не о ранах… Твоя реакция. То, как ты шарахнулась от меня, как будто я собирался… — он осёкся, не в силах произнести это вслух. — Я думал об этом всё время, пока стоял за дверью. Сначала списал на усталость, на стресс. Но потом вспомнил, как ты говорила — «знаю я эту помощь». Так говорят те, кто уже сталкивался с… с теми, кто помогал иначе. Он подошёл ближе и опустился на корточки, заглядывая ей в лицо. — Мянь-Мянь, ты была в Цишань Вэнь несколько дней. Одна. Среди этих… — он сглотнул. — Среди этих монстров. Ты можешь сказать мне правду. Кто-то тронул тебя? Это был Вэнь Чао? Я помню, он пытался ещё в лагере. Или кто-то другой? Может, Вэнь Сюй? Про него почти ничего не известно, но он их наследник, а все Вэни — подонки. Или кто-то из солдат? Скажи мне имя, и я убью его своими руками… Сюй смотрел на него во все глаза. Изначально ему так и хотелось выкрикнуть: да что за Мянь-Мянь?! Хоть он уже и понимал, что обращаются так к нему, вернее к телу, которое он позаимствовал. И что за прозвище такое? Затем он подумал о своём прозвище. Баобао. — Тебе плохо? — он, вероятно, сильно покраснел, раз Цзысюань снова порывался проверить состояние тела, позабыв о манерах. Внутри у него боролись два желания: расхохотаться в голос — и прибить этого павлина на месте. Успокоившись, он выдохнул и сосредоточился на другом. Про Вэнь Сюя почти ничего не известно? Объективно это правда, юноша хранил свою репутацию и свою личную жизнь за закрытыми дверями, что даже его личные слуги не знали о нем ничего лишнего, тем более наследники других орденов, с которыми он предпочитал держаться на расстоянии, а с некоторыми даже лично не сталкивался, его абсолютно все раздражали. — Ты закончил? — осведомился он ледяным тоном. — Нет, не закончил! — Цзысюань вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату. — Я знаю, тебе тяжело говорить об этом. Могу понять. Но ты должна знать: что бы ни случилось, ты не виновата. Слышишь? Не виновата. А тот, кто это сделал, — он заплатит. Я лично прослежу. Даже если это сам Вэнь Сюй. — О, ради великого Солнца, — Сюй закатил глаза с таким преувеличенным отвращением, что Цзысюань осёкся на полуслове. — Сядь. И закрой рот. Ты несёшь чушь. — Но… — Никто меня не трогал, — отчеканил Сюй, выделяя каждое слово. — Ни Вэнь Чао, ни Вэнь Сюй, ни кто-либо ещё из Вэней. Чао пытался, ему почти удалось, но я вырвалась. А Вэнь Сюй… — он позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку, — …Вэнь Сюй, в отличие от некоторых, умеет держать руки при себе. Цзысюань моргнул. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — отрезал Сюй. — И хватит об этом. Если ты ещё раз вломишься в комнату без стука с благородным желанием защитить мою честь, я за себя не ручаюсь. Цзысюань открыл рот, закрыл его и медленно опустился на табурет. Он смотрел на свою подругу — на эту странную, резкую, совершенно чужую версию Мянь-Мянь, — и в его голове роились вопросы, на которые у него не было ответов. — А теперь дай мне обработать раны в одиночестве. И без твоих благородных порывов. Цзысюань кивнул и вышел, на этот раз плотно закрыв за собой дверь. Сюй остался один — с непривычным чувством где-то в груди. Чувством, похожим на… уважение? К этому павлину, который бросился защищать подругу, даже не зная, с кем говорит, хотя уже был готов идти против Цишань Вэнь ради какой-то безродной девчонки. — У неё хороший друг, — пробормотал заклинатель в пустоту. — Очень хороший. Жаль, что я — не она. И, морщась от боли, принялся обрабатывать ссадины. Боль была тупой, фоновой — не отвлекала от мыслей, а скорее помогала им течь. Цзысюань ушёл. Наконец-то. Можно было выдохнуть. И всё же что-то не давало покоя. Все наследники великих орденов учились в Гусу. Цзинь Цзысюань — высокомерный павлин, который, как выяснилось, умеет быть верным другом. Цзян Чэн — вспыльчивый, гордый, готовый идти на Луаньцзан в одиночку, чтобы найти тело шисюна. Лань Ванцзи — идеальный второй нефрит, говорят, непревзойдённый мечник. Даже Не Хуайсан, бесполезный трус, и тот провёл в Облачных Глубинах год, коллекционируя веера и избегая занятий, хотя тот вовсе наследником то не был и не расположен к заклинательству. Все они учились там. Все они дышали одним воздухом, переписывали одни и те же правила, получали одни и те же шрамы от одних и тех же розг. Облачные Глубины слепили их — пусть неуклюже, пусть жестоко, но клубок отношений, который не смогла разрушить даже война. Цзинь Цзысюань и Цзян Чэн — один наследник ордена разорвал помолвку, другой её принял, — но они всё ещё говорят друг о друге, думают, ищут встречи. А Лань Ванцзи, говорят, до сих пор ищет Вэй Усяня. Как будто обучение в Гусу дало им что-то, чего не дало никому больше, какую-то общую основу Ему тоже предлагали. Отец вызвал его к себе — это было лет семь или восемь назад, Сюй уже не помнил точно. «Кланы снова просят прислать наследника Вэнь на обучение в Гусу», — сказал Вэнь Жохань, и в его голосе звучала лёгкая, едва уловимая насмешка. «Лань Цижэнь лично написал письмо. Говорит, это укрепит связи между орденами и поспособствует взаимопониманию. Что думаешь?» Сюй, которому тогда было четырнадцать и который уже устал от бесконечных тренировок, от вечного «недостаточно», от холода в глазах отца, — просто пожал плечами. «Я не поеду». Вэнь Жохань изогнул бровь. «Почему?» «Потому что мне нечему у них учиться. Их техники слабы, а их правила — оковы для ума. Если я поеду, я либо подерусь с кем-нибудь в первый же день, либо сгорю от скуки. И в том, и в другом случае это не укрепит связи между орденами». Отец тогда посмотрел на него странным взглядом, а потом вдруг сухо усмехнулся «Как знаешь», — сказал он. И больше эта тема не поднималась. А теперь, глядя на то, как Цзысюань бросился защищать подругу, как он говорил о Цзян Чэне, как он явно чувствовал какую-то связь с этими людьми — пусть и осложнённую войной, — Сюй вдруг понял: он единственный, кто остался за бортом, у него не было года в Облачных Глубинах, у него не было друзей среди наследников, у него вообще не было друзей — кроме Вэнь Хуа, который был скорее слугой, и Вэнь Цин, которая была скорее сестрой. Всё, что у него было, — это тренировки до кровавого пота, бессонные ночи над картами, бесконечные стычки с отцом, и бессильная ярость на брата. И когда он думал об этом — об этом странном братстве наследников, выкованном в стенах Гусу, — он просто понимал: он чужой. Всегда был чужим. И всегда будет. И желание сжечь Облачные Глубины родилось как-то само ещё в начале. Это было ещё до войны. До Аннигиляции Солнца. До того, как отец объявил поход на великие ордена. Сюй стоял на стене Безночного Города, смотрел на запад — туда, где за горами пряталось Гусу, очень далеко — и тогда он подумал: «А зачем им существовать?» Мысль была простой, как удар меча. Если они такие мудрые, такие праведные, такие непобедимые — пусть докажут это. Пусть выстоят. А если не выстоят — значит, они не заслуживали существовать. Он пришёл к отцу с этим предложением через неделю. Вэнь Жохань выслушал его — спокойно, не перебивая, — а потом вдруг рассмеялся. «Ты хочешь сжечь Облачные Глубины», — повторил он, отсмеявшись. «Да». «Один?» «С отрядом. Я продумал план. Вот здесь, — Сюй развернул карту, — обозначены все подходы, посты, время смены караула. Я знаю, где у них хранятся противопожарные талисманы. Я знаю, кто из старейшин будет сопротивляться, а кто побежит. Я готов возглавить атаку». Отец смотрел на него изучающе, почти с интересом, — а потом кивнул. «Хорошо. Возьмёшь третий и пятый отряды. И не опозорь меня». И всё. Больше ни слова. Ни похвалы, ни одобрения. И Сюй не опозорил. Он сжёг Облачные Глубины дотла, прикрываясь отчасти приказом отца, даже оправдывался этим. Стоял на холме и смотрел, как горят их библиотеки, их залы, их каменные стены с правилами, — и чувствовал горькое удовлетворение, будто он наконец-то ответил на вопрос, который никто ему не задавал. «Вот, — сказал он про себя, глядя на пламя. — Вот что бывает с теми, кто думает, что они лучше меня. Вот что бывает с теми, кто считает себя праведниками. Горите. Горите все». И они горели. Сюй оторвал взгляд от стены и обнаружил, что всё это время сжимал пузырёк с настойкой так сильно, что тот треснул. Лекарство пролилось на пальцы, то было до жути липкое. Он выругался сквозь зубы — голосом высоким Ло Цинъя и отбросил осколки в сторону. За дверью всё ещё ждал Цзинь Цзысюань. Наследник Цзинь, который учился в Гусу, который сражался плечом к плечу с Лань Ванцзи и Вэй Усянем, который сидел за одной партой со всеми, с кем Сюй просто незнаком. И где-то в глубине души — в той самой, которую он никогда никому не показывал, — он вдруг подумал: «А что, если бы я тогда согласился? Поехал бы в Гусу. Выучил бы их идиотские правила. Сидел бы с этими людьми. Может быть, всё было бы иначе?» Он тут же отогнал эту мысль, как назойливую муху. Нет. Ничего бы не было иначе. Он — Вэнь Сюй, наследник Цишань Вэнь. Он не создан для того, чтобы сидеть за партами и переписывать правила. Он создан для того, чтобы вести армии, жечь ордена и строить империю. И он это сделает — с помощью Цзян Чэна, с помощью этого союза, с помощью любых средств, которые потребуются. А Облачные Глубины… что ж, они уже сгорели. И он об этом не жалел. Он поднялся с циновки, морщась от боли в коленях, и подошёл к окну. За окном был Мэйшань — чужой орден, чужие стены, чужие люди. Где-то там, в одной из этих комнат, сидел Цзян Чэн — наследник Юньмэн Цзян, его будущий союзник. И Сюю нужно было с ним поговорить. Немедленно. Пока Цзысюань снова не вломился с благородными порывами, пока не явился лекарь, пока что-нибудь ещё не пошло не так.

***

Несколько месяцев ранее. Совет тянулся уже битый третий час, и Вэнь Сюй честно пытался не заснуть. Он даже подготовился: выпил перед заседанием две чашки крепкого чая, умылся ледяной водой и сел так, чтобы свет из окна падал прямо в лицо. Но всё это не помогло. Вокруг говорили. Говорили о налогах с восточных деревень. Говорили о квотах на ночных охотников в приграничных зонах. Говорили о ценах на зерно и о том, кто должен чинить мост через ущелье Цинхэ. Говорили старейшины — с бесконечными ритуальными реверансами. Говорили главы малых кланов — заискивающе, боясь сказать лишнее слово. Говорил Цзинь Гуаншань — гладко и уклончиво, как всегда. Говорил Цзян Фэнмянь — тихо и устало, он давно перестал верить, что эти советы что-то решают. Сюй смотрел в окно. На улице шёл дождь — мелкий. Капли стучали по карнизу, и этот монотонный звук убаюкивал лучше любой колыбельной. Он не спал уже третьи сутки: ночью патрулировал границы, утром разбирал донесения из Южного лагеря, а днём отец устроил ему внеочередную тренировку, после которой ныли все мышцы. Глаза закрывались сами. Он сопротивлялся. Кусал щёку изнутри. Сжимал кулаки под столом. Считал про себя до ста. Помогало слабо. — …и поэтому мы предлагаем пересмотреть распределение доходов от таможенных пошлин… Голос говорившего — кажется, это был старейшина из Не — превратился в ровный, убаюкивающий гул. Веки Вэнь Сюя дрогнули, опустились, снова поднялись. Он мотнул головой, пытаясь прогнать сон, но голова вдруг стала непомерно тяжёлой. Подбородок упал на грудь. Дыхание выровнялось. — …и я полагаю, что это справедливое решение, которое… Он не слышал. Ему снился отец — молодой, ещё не тронутый годами власти, стоящий на краю обрыва и показывающий ему, пятилетнему, как правильно держать меч. «Смотри, А-Сюй. Солнце не ждёт. И ты не жди». — …и поэтому мы просим уважаемых глав высказать своё мнение… Вэнь Сюй спал. Его голова чуть склонилась набок, волосы упали на лицо, а правая рука, лежавшая на столе, безвольно расслабилась. Со стороны это выглядело почти трогательно: юный наследник Цишань Вэнь, впервые допущенный к большому совету, заснул, как засыпают уставшие мальчишки на скучных уроках. — Похвальное усердие, — негромко заметил кто-то из старейшин Не, и несколько человек тихо рассмеялись. Цзян Фэнмянь, сидевший через два места от Сюя, чуть улыбнулся краешком губ. Он помнил, как сам засыпал на советах в молодости, и не держал зла на юношу. Цзинь Гуаншань посмотрел на Сюя с лёгким, снисходительным презрением — «сынок тирана, ничего из себя не представляющий». Остальные просто проигнорировали. Мало ли, что там делает этот мальчишка — он здесь никто, просто тень своего отца. И всё бы, возможно, обошлось. Если бы не Лань Цижэнь. Старейшина Гусу Лань поднялся со своего места. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но в том, как он смотрел на спящего юношу, читалось что-то среднее между осуждением и брезгливостью. — Я вынужден заметить, — произнёс он ровным голосом, который разнёсся по залу, как звон нефритовой подвески, упавшей на каменный пол, — что молодой господин Вэнь, кажется, перепутал Совет Великих Орденов со своей спальней. Это ли та знаменитая выдержка Цишань Вэнь, о которой нам столько говорили? Зал притих. Смешки умолкли. Цзян Фэнмянь нахмурился — он не любил, когда старейшины Лань начинали свои бесконечные нравоучения. Цзинь Гуаншань, напротив, улыбнулся шире, предвкушая унижение наследника Вэнь. А Вэнь Сюй спал. Ему снился меч отца, который он передарил ему ещё в детстве его, — мвльчик тянул к нему руки, но никак не мог дотронуться. — Молодой господин Вэнь! — голос Лань Цижэня стал резче. — Я обращаюсь к вам! Сюй вздрогнул и открыл глаза. Первое, что он увидел, — белое пятно. Оно расплывалось перед глазами, и он несколько секунд моргал, пытаясь сфокусироваться. Белое пятно превратилось в фигуру старейшины Лань — прямую, как палка, в безупречно белых одеждах и с таким выражением лица, будто он только что проглотил ложку прокисшего супа. — Что? — произнёс Сюй хрипло, ещё не до конца проснувшись. — Что случилось? — Случилось то, — ответил Лань Цижэнь ледяным тоном, — что вы заснули на Совете. Это неуважение ко всем присутствующим. К главам орденов. К старейшинам. К вашему собственному отцу, который прислал вас сюда как своего представителя. Сюй медленно выпрямился. Провёл ладонью по лицу. Оглядел зал. Увидел усмешку Цзинь Гуаншаня. Увидел сочувственный взгляд Цзян Фэнмяня. Увидел каменные лица старейшин Лань и плохо скрываемое любопытство остальных. Он понял: сейчас его будут учить. Долго, нудно и унизительно. — Я не спал, — сказал он спокойно. — Я обдумывал услышанное. — С закрытыми глазами? — осведомился Лань Цижэнь. — И с храпом? По залу пробежал лёгкий смешок. Кто-то из младших адептов, стоявших у стены, прыснул в рукав. — Я не храпел, — возразил Сюй с достоинством. — Я дышал глубоко. — Вы меня удивляете, молодой господин Вэнь. Я много слышал о строгости воспитания в Цишань, но, видимо, слухи были преувеличены, — сказал Лань Цижэнь, и в его голосе прозвенело столько скепсиса, что даже Цзинь Гуаншань хмыкнул. Вот теперь Сюй проснулся окончательно. Сон слетел с него, как шелуха, и усталость отступила перед холодной, стремительно закипающей яростью. — Вы слышали о строгости воспитания в Цишань? — переспросил он, поднимаясь со своего места. — Позвольте полюбопытствовать, что именно вы слышали, старейшина Лань. Лань Цижэнь чуть приподнял бровь. Он не ожидал, что юноша начнёт отвечать — обычно после его замечаний люди краснели, извинялись и замолкали до конца совета. — Я слышал, — произнёс он, — что Вэнь Жохань лично занимается обучением наследника. Очевидно, эти занятия не включают в себя обучение манерам. — Мой отец, — сказал Сюй, и его голос зазвучал так, что в зале снова стало тихо, — научил меня не кланяться идиотам, даже если эти идиоты носят белые одежды и называют себя старейшинами. Он научил меня говорить правду в лицо и не тратить время на людей, которые ничего не смыслят ни в воспитании, ни в битве, но почему-то считают себя вправе учить других. Цзинь Гуаншань тихо присвистнул. Кто-то из старейшин Не хмыкнул с неожиданным одобрением. Лань Цижэнь побледнел, но выдержал удар. — Вы забываетесь, наследник Вэнь. Оскорблять старейшину… — Я ещё не начинал оскорблять, — перебил его Сюй. — Пока я только отвечаю на ваши оскорбления. Вы назвали меня невоспитанным? Вы назвали мой орден лживым, усомнившись в слухах о нашей строгости? Вы унизили меня перед всем Советом за то, что я заснул после трёх суток без сна, которые я провёл, защищая границы, которые вы, сидя в своей башне, даже не видели? И вы ждёте, что я извинюсь? Он сделал шаг вперёд, выходя из-за стола. — Не дождётесь. Лань Цижэнь смотрел мальчишку, как на муху, которая посмела сесть на священный свиток. — Вы не вправе судить о том, чего не понимаете, — произнёс он. — Благородство Ордена Лань подтверждается делами. Наши правила, наши техники, наш стиль жизни взрастили поколения праведных заклинателей. — Правила! — Сюй вдруг расхохотался. — Вы заговорили о правилах. Отлично. Давайте поговорим о ваших правилах! Три тысячи? Самому не смешно? Если для того, чтобы оставаться людьми, вашим адептам нужна целая каменная стена с запретами, значит, внутри вы ничем не лучше диких гулей. Вы гордитесь своим благородством, но на деле вы просто дрессированный скот, который держит спину прямо только из страха перед розгами. Вас лупят, как упрямых ослов на убое, и вы зовете это «самосовершенствованием»! Уберите эту стену — и ваши праведники погрязнут в грехах в тот же день. Ваша мораль держится на страхе перед наказанием, а не на истинной силе. Лань Цижэнь открыл рот, чтобы возразить, но Сюй не дал ему. — Вы читаете мне нотации об уважении? — выкрикнул он, и его голос разнёсся под сводами зала. — Лучше посмотрите на своего Главу ордена! Он резко развернулся к Цинхэн-цзюню, и тот, сидевший до этого с отсутствующим видом, вздрогнул, будто очнувшись. — Великий праведник Цинхэн-цзюнь запер собственную жену в четырёх стенах, как породистую суку в клетке! Весь мир делал вид, будто она «находилась в уединении» до своей смерти от «сказачного недуга», но мы все знаем правду. Он держал её взаперти, лишил свободы и брал силой, когда вздумается, прикрываясь высокими идеалами и брачными клятвами! Глава великого ордена Лань — обычный насильник и тюремщик для собственной супруги! И после этого вы смеете учить меня морали?! Зал ахнул. Такого не позволял себе никто и никогда. Даже Вэнь Жохань, при всей своей жестокости, не касался этой темы — то ли из остатков уважения к старому сопернику, то ли из простого равнодушия. А его сын — мальчишка, которому едва перевалило за двадцать, — только что вытащил на свет самый грязный секрет Гусу Лань и швырнул его в лицо всему Совету. Цинхэн-цзюнь медленно поднялся. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было серым. Он открыл рот — и не произнёс ни слова. Просто стоял, глядя на Сюя. — Вы… — начал Лань Цижэнь, но Сюй повернулся к нему, — Благородство Ордена Лань подтверждается делами. Наши техники, наш стиль меча взрастили поколения праведных заклинателей. В том, как мы сдерживаем зло, есть высшая мудрость, недоступная тем, кто привык решать всё огнём и жестокостью. — Вы говорили о ваших «особенных техниках»? О вашем хваленом стиле меча? Я видел его. Красиво, пока враг согласен танцевать с вами в паре. Ваш стиль не создан для битвы — он создан для показательных выступлений перед такими же напыщенными старцами. В нём нет жажды победы. Ваш «благородный» стиль учит умирать красиво, но не учит побеждать любой ценой. Он обвёл зал взглядом. — А что до вашего воспитания… И мне искренне странно, что к вам в Гусу вообще до сих пор кто-то ездит на обучение. Неужели главы других орденов настолько слепы? Ваши хваленые методы абсолютно непригодны для воспитания по-настоящему сильных, независимых и умных заклинателей. Вы не развиваете таланты, вы их душите! Посмотрите на тех, кто возвращается из Облачных Глубин. Почти все они уходят от вас с точно такими же навыками владения мечом, с какими и прибыли. Ваша система обучения не дает им силы, она не делает их мастерами своего дела. Единственное, с чем уезжают ученики — это с кровавыми мозолями на руках от бесконечного, тупого переписывания ваших бесполезных правил! Вы ломаете волю молодым заклинателям, превращая их в безликую, послушную массу, не способную на реальный бой. Лань Цижень сломал перо, которое у него было в руках, резко поднимаясь с места: —Вы забываетесь, молодой господин Вэнь. Оскорблять целый орден, его традиции и его главу — это распущенность. Вы приходите на совет, засыпаете, как избалованный мальчишка, а затем просыпаетесь и поливаете грязью тех, кто старше и мудрее вас. Ваш отец хотя бы умел держать себя в руках. Вы же… вы просто позорите его имя. Сюй криво улыбнулся, шагнул вперёд, и его голос зазвучал громче. — Вы правда думаете, что возраст — это заслуга? Что седина на висках автоматически делает человека мудрым? Я видел старых дураков, которые за всю жизнь не научились ничему, кроме как пережёвывать чужие мысли. И я видел молодых гениев, которые переворачивали мир. Ха-ха! А как же боитесь простого человеческого общения! Вы даже мужчин и женщин воспитываете, как два разных биологических вида, случайно оказавшихся на одном клочке земли? Вы же их селите порознь, учите порознь, даже воздухом дышать на одной половине горы им запрещено под страхом наказания! Это ж это зверинец с раздельными вольерами! Вы так боитесь, что ваши драгоценные юноши и девушки вдруг увидят друг друга, заговорят, проявят живой интерес, что просто выстроили между ними стену из правил. Это порождает лишь болезненную неловкость и полную беспомощность. Ваши юноши, увидев девушку не из своего ордена, либо каменеют, как истуканы, не в силах выдавить и пары слов, либо смотрят на неё с таким суеверным ужасом, будто перед ними оборотень. А ваши девушки, годами запертые в женском крыле, вырастают совершенно не способными понимать мир мужчин, их мотивы, их поведение. И однажды, столкнувшись с реальностью за пределами вашего кукольного домика, они окажутся совершенно беззащитны перед обычной лестью или, что хуже, перед обычной жестокостью, потому что вы лишили их даже опыта простого, бытового противостояния! И знаете, что самое лицемерное? Вы подаёте это как целомудрие и чистоту помыслов. Но на деле вы просто расписались в полной собственной неспособности контролировать себя иначе, чем физической изоляцией. Вы не учите своих адептов уважать чужую волю, держать дистанцию словом, сохранять достоинство в присутствии красоты и силы. Вы просто убираете «раздражитель» с глаз долой, как убирают бутылку вина от алкоголика. Три тысячи правил, а внутреннего стержня, позволяющего просто быть в одной комнате с человеком другого пола, не сформировано вовсе! Вы взращиваете либо запуганных дикарей, которые шарахаются от женского рукава, либо тайных развратников, которые за этим рукавом охотятся втихую, потому что никогда не учились нормальному, открытому общению. И вы после этого осмеливаетесь называть нас, Вэнь, жестокими и лишёнными морали? Да у нас, по крайней мере, воины и воительницы растут бок о бок, учатся сражаться спина к спине и видеть друг в друге людей, а не запретный плод или диковинного зверя! Он перевёл дыхание и нанёс последний удар. — А ваше хваленое заклинание молчания? Кого вы отправляете в Гусу? Наследников великих орденов! Будущих глав! И вы смеете затыкать им рты, словно провинившимся рабам? До меня доходили слухи, как Второй господин Лань заткнул рот Вэй Усяню. Да, он раздражает, но он — первый адепт клана Цзян, доверенное лицо наследника! Он приехал учиться как официальный представитель великого ордена. И вместо того, чтобы просто сказать «замолчи», ваш праведник навесил на него рабское клеймо молчания! Не умеет разговаривать что-ли? Нет! Он сразу, не моргнув глазом, наложил чары, а их разорвать можно только, повредив в мясо и кровь собственный рот! Это и есть ваше «благородство»? Вы настолько не умеете говорить с живыми людьми, настолько боитесь простого человеческого спора, что предпочитаете заколачивать чужие рты, как досками заколачивают окна в чумном бараке? Вы называете это мудростью? Да это просто брезгливая трусость! Ваш Второй господин Лань настолько ничтожен в обычном общении, что вместо простого окрика ударил ци по связанному, по сути, оппоненту. А если бы он заткнул так кого-то равного по силе в реальном бою? Да его бы убили в ответ, потому что он полез решать разговор спором клинков. Вы взрастили поколения моральных калек, которые при виде живого, громкого, неудобного человека хватаются за заклинания, потому что не способны выдержать даже словесной перепалки. Вы плюнули в лицо всему Юньмэн Цзян! Он обвёл зал горящим взглядом. — И вы после этого говорите мне об уважении? Вы, которые не умеете ни говорить, ни сражаться, ни воспитывать, ни управлять — вы учите меня манерам? Зал молчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то вдалеке хлопает дверь и перекликаются слуги. Старейшины Гусу Лань сидели с каменными лицами. Цинхэн-цзюнь всё ещё стоял, похожий на сломанное дерево, которое каким-то чудом ещё держится, он вообще делами ордена особенно не занимался. Ему было почти все равно. Цзинь Гуаншань забыл о своей усмешке — он смотрел на Сюя с новым, оценивающим выражением. А Цзян Фэнмянь смотрел на юношу с чем-то, похожим на горькое восхищение. Он вспомнил слова, которые не решался произнести вслух годами. Про заклинание молчания ему никто не докладывал. Для него это было неприятным открытием. Вэнь Сюй выпрямился, поправил рукава и лениво, почти по-кошачьи зевнул — на этот раз нарочито и демонстративно. — Ну что ж, — произнёс он будничным тоном, — кажется, на сегодня я закончил. Если у кого-то есть вопросы — можете передать их моему отцу. Он, правда, вряд ли ответит. Он считает вас всех идиотами. И он вышел из зала, не поклонившись. За его спиной тишина взорвалась возмущённым гулом, криками, требованиями наказать наглеца, но ему было уже всё равно. Он сделал то, что должен был сделать. И впервые за много недель почувствовал, что выспался.

***

Цзинь Цзысюань вошёл стремительно, едва не снеся дверь плечом. За ним, запыхавшись, семенил невысокий лекарь в сером ханьфу с сумкой через плечо. Наследник Цзинь открыл рот, чтобы объявить: «Я привёл лекаря, сейчас тебя осмотрят», — и осёкся. Его взгляд упал на пол, где среди осколков разбитого пузырька сидела Ло Цинъя — с окровавленной ладонью, порезанной стеклом. Кровь капала на циновку, смешиваясь с пролитой настойкой. — Мянь-Мянь! — выдохнул он, забыв о формальностях. — Ты порезалась! Дай посмотрю! Лекарь, скорее! У неё рука… Сюй поднял на него глаза устальные глаза. — Я сейчас выйду в окно, — произнёс он ровным, ледяным тоном. — Тут первый этаж. От вас подальше. Или, клянусь солнцем, я отправлю туда тебя. Выбирай. Цзысюань замер на полпути. Лекарь, копавшийся в сумке, уронил бинты. В комнате повисла звенящая тишина. — Ч-что? — только и смог выдавить наследник Цзинь. — Ты меня слышал, — отрезал Сюй. Разбитые колени отозвались болью, но он не показал виду. — Я не нуждаюсь в осмотре, не нуждаюсь в твоей заботе. И я абсолютно, категорически не нуждаюсь в том, чтобы ты стоял у меня над душой с видом побитой собаки. У тебя есть дела в Мэйшань? Вот и займись ими. — Но твоя рука… — У меня их две. Справлюсь. Лекарь, пожилой мужчина с седыми усами, переводил ошарашенный взгляд с Цзысюаня на странную девицу и обратно. Он явно не понимал, что происходит: наследник великого ордена суетится вокруг какой-то безродной заклинательницы, а та разговаривает с ним как с нашкодившим мальчишкой. — Молодой господин Цзинь, — робко начал он, — может, мне всё-таки… — Да, конечно! — Цзысюань обернулся к лекарю. — Обработайте ей руку, я… В этот момент Сюй, пользуясь тем, что Цзысюань на секунду отвлёкся, бесшумно скользнул к двери. Ещё мгновение — и он выскользнул в коридор, оставив наследника Цзинь с протянутой к пустому месту рукой. — Мянь-Мянь! — донёсся до него отчаянный вопль. — Да куда же ты опять?! Но Сюй уже шагал по коридору, быстро и бесшумно. Кровь капала на пол, оставляя следы, но ему было плевать. Нужно найти Цзян Чэна. Пока Цзысюань не опомнился и не бросился в погоню, хотя зная его, он уже несётся где-то сзади. Курица-наседка какой-то, раздражает и восхищает одновременно. Резиденция Мэйшань Юй оказалась слишком запутанной, слишком отличалась от планировки дворца в Цишань Вэнь. Коридоры разбегались во все стороны, лестницы петляли, как змеи, а указателей не было вовсе — местные, видимо, ориентировались по каким-то только им ведомым приметам. Сюй сворачивал наугад, раз за разом попадая то в тупик, то в хозяйственные помещения, то в какие-то залы, заполненные старыми свитками. Проклятие. Он, прошедший сотни битв, заблудился в гостевой резиденции. За очередным поворотом заклинатель буквально влетел в человека. От удара оба пошатнулись. Сюй вскинул голову — и замер. Перед ним стоял Цзян Чэн. Наследник Юньмэн Цзян выглядел скверно: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы и одежда, которую, кажется, не меняли уже несколько дней. Он был бледен, как мертвец, и только глаза горели лихорадочным, болезненным огнём. Вэй Усянь. Матушка. Орден. Сестра. Всё это читалось в его взгляде без слов. — Прошу прощения, — хрипло произнёс Цзян Чэн, явно не узнавая в стоящей перед ним девушке никого знакомого. — Я вас не заметил. Он уже собирался пройти мимо, когда Сюй вдруг вскинул руку, преграждая ему путь. — Стоять. Цзян Чэн замер. Медленно, очень медленно перевёл взгляд на странную девицу, которая вливо показалась ему знаком. Он все не мог вспомнить ее имя, но они точно где-то виделись. Наследник Цзян постоянно отдергивал Вэй Усяня, который приставал к ней во враждебном ордене. — Вы кто? — спросил он с лёгким напряжением в голосе. — Тот, кто тебе нужен, — ответил Сюй, и его губы растянулись в знакомой кривой усмешке — той самой, которую Цзян Чэн видел всего раз, но запомнил на всю жизнь. — Я же обещал союз, забыл? Или ты думал, что наследник Вэнь бросает слова на ветер? В голове Ваньиня медленно, со скрипом проворачивались шестерёнки памяти. — Постой, — произнёс он хрипло. — Я тебя знаю. Ты… же та девушка из тренировочного лагеря, — Он нахмурился, вглядываясь в её лицо. — Ты сбежала с нами из пещеры Черепахи Губительницы. Но… Он осёкся. В его глазах мелькнуло недоумение, смешанное с подозрением. — Что значит «я обещал союз»? Ты говоришь как… Его оборвали — Я Вэнь Сюй, — ответил Сюй голосом Ло Цинъя, и в этом голосе прозвучала та самая знакомая, саркастичная интонация. Цзян Чэн сделал шаг назад. Его рука инстинктивно легла на рукоять меча. — Ты… что? Что за чушь? — Не чушь, — Сюй устало привалился плечом к стене. — Техника изменения облика. Позаимствовали из библиотеки Гусу Лань. Работает паршиво, тело не слушается, колени разбиты, и какой-то придурок в золотых одеждах пытался меня лечить. Но это я. Кстати, как твои ягодицы? Синяки сошли? Цзян Чэн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты… ты… — он захлебнулся словами. — Это ты?! — Я, — подтвердил Сюй. — И да, я был пьян. И да, я жалею об этом. Почти. У тебя был очень возмущённый вид, это того стоило. Цзян Чэн побагровел. Его пальцы на рукояти меча то сжимались, то разжимались. Воспоминание о том унизительном моменте — когда он лежал на полу с порванными штанами, а этот подонок в веником наперевес читал ему нотации — было ещё слишком свежим. — Ты… я… я тебя сейчас… — Убьёшь? — подсказал Сюй. — В очередь. Меня сегодня уже пытались изнасиловать, порезать и вылечить. Я как-то привык. Цзян Чэн замер. Его глаза метнулись к окровавленной ладони Сюя, к разбитым коленям, к усталому, осунувшемуся лицу Ло Цинъя, и взгляд его дрогнул. — Кто пытался? — спросил он глухо. — Мой любимый братец Вэнь Чао, — ответил Сюй буднично. — Встретил меня в переулке, узнал Мянь-Мянь и решил довершить то, что не удалось в тренировочном лагере. Не переживай, я прокусил ему кадык. Почти вырвал. Он теперь долго не сможет говорить. А может, и дышать. Хотелось бы, чтобы второе, но это слишком живучий таракан. Цзян Чэн смотрел на него во все глаза. Потом вдруг издал странный звук. — Наследник Цишань Вэнь прокусил кадык собственному брату. — Я многогранен, — скромно ответил Сюй. — А теперь, если ты закончил удивляться, может, найдём место для разговора? Я сюда не ради твоих ягодиц шёл, а ради союза. И поверь, у меня мало времени. Цзян Чэн медленно выдохнул. Убрал руку с меча. Провёл ладонью по лицу — устало, тяжело, как человек, который давно перестал удивляться безумствам этого мира, но мир всё равно находил способы его удивить. — Ладно, — произнёс он наконец. — Пойдём. Здесь рядом есть пустая комната. И… — он запнулся, подыскивая слова, — …расскажешь всё. С самого начала. Особенно про Чао. И про Вэй Усяня. Ты что-нибудь знаешь? — Знаю, — ответил Сюй. — Мои люди прочёсывают Луаньцзан. Пока ничего. Но я не прекращу поиски. И я здесь, чтобы помочь тебе отомстить. За все. Цзян Чэн ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл по коридору, ожидая, что Сюй последует за ним. Цзян Чэн шел, пытаясь уложить в голове только что услышанное. Настоящая Мяньмянь, выходит, сейчас в облике Вэнь Сюя, в Безночном Городе, и… — Погоди, — произнёс он хрипло, потирая висок. — Ты хочешь сказать, что… Договорить он не успел. Из-за поворота коридора, словно ураган, вылетел Цзинь Цзысюань. Его золотистое ханьфу развевалось, волосы растрепались, а на лице застыло выражение панической решимости — такое бывает у людей, которые только что поняли, что их подруга сбежала от лечения в неизвестном направлении, и теперь намерены её найти любой ценой. — Мянь-Мянь! — выдохнул он, даже не заметив Цзян Чэна, и, не успев затормозить, врезался прямо в Сюя. Сюй, чьё тело Ло Цинъя было легче его собственного, пошатнулся и едва не рухнул на пол. Удержался он только благодаря тому, что Цзысюань подхватил его за плечи. — Осторожнее! — выпалил наследник Цзинь. — Ты ранена! У тебя рука порезана! Ты зачем сбежала?! Сюй поднял на него усталый взгляд. Проклятие. Этот павлин был хуже сторожевого пса. В груди закипало раздражение. Снова — Я же сказал — то есть сказала, — что справлюсь сама, — процедил он, выпрямляясь и стряхивая руки Цзысюаня со своих плеч. — Ты что, глухой? Или в Гусу вас не учат понимать слово «нет»? А, ну точно, ты же в Ланьлине рос, там то точно этого не знают, судя по поведению твоего папаши. Цзысюань моргнул. Перевёл взгляд на Цзян Чэна, который всё ещё стоял рядом с выражением глубокого недоумения на лице. Потом снова на Мяньмянь. Потом опять на Цзян Чэна. — Что здесь происходит? — спросил он медленно. — Мянь-Мянь, почему ты с ним? Молодой господин Цзян сейчас не… — О, я прекрасно знаю, кто это, — перебил его Сюй, и в его голосе прозвучала та самая невыносимая, саркастичная усмешка, — Я с ним уже имел честь. Причём в самом буквальном смысле. Цзян Чэн поперхнулся воздухом. Цзысюань переводил взгляд с одного на другую. Его лицо медленно бледнело. — Что значит «имел честь»? — произнёс он ледяным тоном. — Мянь-Мянь, ты близка с Цзян Чэном? Откуда? И почему ты разговариваешь как… — Как кто? — с вызовом спросил Сюй. — Как мужчина, — выдохнул Цзысюань. В коридоре повисла звенящая тишина. Цзян Чэн медленно закрыл глаза и прижал пальцы к переносице. Он чувствовал, что у него начинается головная боль. Где-то в глубине души ему даже стало жаль Цзинь Цзысюаня — тот явно был совершенно сбит с толку и искренне переживал за свою подругу. Но в то же время ситуация была настолько абсурдной, что ему хотелось расхохотаться со своей последней нервной клеткой. — Молодой господин Цзинь, — произнёс он устало, — я сам только что узнал. Это долгая история. Очень, очень долгая. И она тебе не понравится. — Не понравится? — переспросил Цзысюань, и его голос задрожал. — Что значит «не понравится»? Что с тобой, Мянь-Мянь? Что они с тобой сделали в Цишань Вэнь? Снова подумал, что этот юноша совсем не похож на своего отца. Павлин, но благородный павлин. Такое редко встречается. — Цзысюань, — произнёс он, и на этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни сарказма. — С ней всё в порядке. Правда. Она в безопасности — насколько это возможно. Но это не Мяньмянь. То есть это её облик, но внутри — я. Меня зовут Вэнь Сюй. И да, я знаю, что это звучит безумно. Но у нас нет времени на долгие объяснения. Нам нужно поговорить с Цзян Чэном о военном союзе. О том, что делать дальше. Ты можешь либо остаться и помочь, либо уйти и не мешать. Но, ради великого Солнца, перестань меня лечить. Цзысюань смотрел на него так, будто у него на глазах выросла вторая голова. Потом перевёл взгляд на Цзян Чэна. — Это правда? — спросил он. Цзян Чэн тяжело вздохнул. — Похоже на то. Я всё ещё не понимаю, как это работает, но… — он посмотрел на Сюя, на его кривую, саркастичную усмешку, которая совершенно не подходила лицу Мяньмянь, но так хорошо подходила Вэнь Сюю, — …это определённо он. Никто другой не способен меня так бесить. Потому что первым будет Вэй Усянь, а потом он. Цзысюань открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я… мне нужно сесть, — сказал он слабым голосом. Цзысюань слушал, подавшись вперёд и сцепив пальцы на коленях. Его лицо по-прежнему выражало крайнюю степень недоумения, смешанного с тревогой. Когда Сюй закончил объяснять про союз, наследник Цзинь вдруг резко выпрямился и спросил требовательно: — Погоди. Ты сказал, что поменялся с Мянь-Мянь телами. Как ты вообще с ней познакомился? И как, во имя всех духов, ты уговорил её на такое? Я знаю Ло Цинъя несколько лет. Она упрямая, осторожная и ни за что не доверилась бы наследнику Цишань Вэнь просто так. Что ты ей пообещал? Чем шантажировал? Сюй посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг усмехнулся — криво, но без насмешки. — Ты прав, — сказал он. — Просто так она бы не согласилась. Но я её не шантажировал. По крайней мере, не так, как ты думаешь. Я предпочитаю, предлагать. Он откинулся к стене и начал рассказывать — тем же сухим, деловым тоном, каким докладывал отцу о выполненных миссиях. Только теперь в этом тоне проскальзывало тень невольного уважения к девушке, которая сначала спасла ему жизнь, а потом чуть не прикончила. — Впервые я встретил её в переулке Безночного Города. Я был пьян в стельку. Мой брат-идиот только что угробил Вэй Усяня, отец пригвоздил меня к стене своей духовной энергией, а до этого я узнал, что мои отряды передали Мэн Яо, — он сделал акцент на этом имени, прекрасно помня, кто такой этот человек для наследника Цзинь. — В общем, я совершил глупость: напился. Впервые за много лет, и нарвался на грабителей. Трое мародёров. Избили меня, отобрали меч и кошелёк. Цзысюань моргнул. Он ещё не понимал, стоит ли верить, но Цзян Ваньинь выглядел убеждённым в том, что это в самом деле Вэнь Сюй. — Тебя? Наследника Цишань Вэнь? Избили мародёры? — Я был пьян, — напомнил Сюй. — Тем бы, думаю, что они даже не узнали меня. Они бы меня убили, если бы не она. Ло Цинъя появилась из ниоткуда. Разогнала бандитов, спасла мне жизнь. А потом, когда я начал задавать вопросы, вырубила меня рукоятью меча и исчезла. Цзысюань издал короткий, недоверчивый смешок. — Вырубила тебя? Мянь-Мянь? — У неё отличный удар, — подтвердил Сюй. — Я оценил. — И что дальше? — Дальше я очнулся у Вэнь Цин с шишкой на затылке и без меча. Но запомнил её. А несколько дней спустя мы столкнулись снова — уже во дворце. Она проникла в самое сердце Безночного Города, пользуясь поддельными документами. Я застал её в коридоре, когда она пыталась пробраться в лекарское крыло. Прижал к стене, допросил. Она не сказала ни слова — ни имени, ни цели, ничего. Просто смотрела на меня с такой ненавистью, будто я лично сжёг её дом. Хорошо, что она из Облачных Глубин? Да? — А как же обмен? — спросил Цзысюань. — Обмен предложил я, — Сюй пожал плечами. — Мне нужно было попасть в Мэйшань, чтобы встретиться с Цзян Чэном. Мяньмянь хотела отомстить Вэнь Чао. Я предложил сделку: она остаётся в моём теле в Безночном Городе — в безопасности, под защитой моего статуса, — и ждёт момента для мести. А я в её теле иду сюда. Она согласилась. — Просто так? — недоверчиво переспросил Цзысюань. Сюй помолчал. — Не просто так. Она бросила в меня нож. Наверное, это был её способ проверить, насколько я серьёзен. После этого, — он криво усмехнулся, — мы ударили по рукам. Цзысюань перевёл взгляд на его забинтованную ладонь, потом на Цзян Чэна, который слушал молча, прислонившись к стене, потом снова на Сюя. — Ты поймал нож голой рукой, — медленно произнёс он. — И после этого она согласилась. — Я был очень убедителен. И у меня было предложение, от которого она не смогла отказаться. Возможность сделать то, о чём она мечтала долгое время. Наказать Чао за всё; за клеймо, которое он хотел поставить на её лицо; за Вэй Усяня; за попытку изнасилования. Цзысюань долго молчал, переваривая услышанное. Потом вдруг коротко, невесело усмехнулся. — Ты сжёг Облачные Глубины. Ты — наследник ордена, который уничтожил Юньмэн Цзян, а сейчас я наблюдаю, как спокойно ты общаешься с его главой, — он признавал, что Цзян Чэн отныне глава. — Ты наш враг. И всё же… — он покачал головой. — Я предлагаю союз, на полном серьёзе. — Ты выручил мою подругу и предлагаешь союз, — он хмыкнул. — Звучит абсурдно. Или скорее безумно. — Безумие — это продолжать воевать друг с другом, когда у нас общий враг, — ответил Сюй. — Я не прошу тебя любить меня и не прошу доверять мне. Я прошу только одного: выслушай. А потом реши, стоило ли Мянь-Мянь рисковать жизнью, чтобы я мог здесь оказаться. Цзысюань вдруг подался вперёд и схватил Сюя за плечи, забыв о всяких приличиях. Его лицо побелело от запоздалой догадки. — Погоди. Ты оставил её одну? В Безночном Городе? В твоём теле? Совершенно одну?! Сюй даже не попытался высвободиться. Он сидел, позволяя наследнику Цзинь сжимать его плечи, и смотрел на него с выражением абсолютного спокойствия. — Ну, не совсем одну. С ней остался Вэнь Хуа, мой доверенный человек. И коршун. — Коршун?! — взвился Цзысюань. — Ты оставил мою подругу в логове Вэней с коршуном?! — Гюрен — очень умная птица, — возразил Сюй. — И Вэнь Хуа — отличная моя правая рука. К тому же, она в моём теле. Никто не посмеет тронуть наследника Цишань Вэнь, особенно после того, как отец только что публично усомнился, стоит ли меня казнить. Там безопаснее, чем здесь, если уж на то пошло. В Мэйшань, знаешь ли, тоже войска. Цзысюань отпустил его плечи и отступил на шаг. Его лицо всё ещё было бледным, но в глазах виднелась мучительная работа мысли. — Ты хоть рассказал ей, как себя вести? Что говорить? Как не попасться? — Разумеется, — Сюй закатил глаза. — Я провёл инструктаж на несколько часов. Карта дворца, имена, привычки, расположение комнат. Я не бросаю людей на произвол судьбы. Цзысюань глубоко вздохнул и медленно опустился обратно на циновку. Провёл ладонью по лицу, так он делал, когда пытался успокоиться. — Ладно, — произнёс он наконец. — Ладно. Я понял. Ты всё продумал. Или почти всё. Но если с ней что-то случится… — Со мной, — поправил Сюй. — Если с ней что-то случится, это случится с моим телом. Поверь, я заинтересован в её безопасности не меньше твоего. По Цзинь Цзысюаню было видно, что он ему совершенно не доверял, но и наследник Вэнь стоял не менее с брезгливым выражением лица. — Как ты вообще выжил при таком характере? — пробормотал он. — Тренировки, — лаконично ответил Сюй. — Много тренировок. И врождённое обаяние. Дверь отворилась мягко, почти бесшумно, и в комнату вошла Цзян Яньли. В её руках был поднос, уставленный небольшими чашками с дымящимся супом, плошками риса, тонко нарезанными овощами и ароматными паровыми булочками. Она улыбнулась — мягко, приветливо, будто в мире не было никакой войны, а только уставшие гости, которых нужно накормить. — Я подумала, вам стоит поесть, — произнесла она, ставя поднос на низкий столик. — Вы все выглядите так, будто не спали несколько дней. Особенно вы, — она перевела взгляд на Сюя, сидевшего с разбитыми коленями и забинтованной ладонью. — Простите, я не знаю вашего имени. Вы подруга А-Чэна? Сюй открыл рот, чтобы ответить, но его опередили. — Да! — выпалил Цзинь Цзысюань, вскакивая с циновки с такой поспешностью, что едва не опрокинул чашку с супом. — То есть нет! То есть… — он осёкся, обнаружив, что говорит одновременно и слишком громко, и слишком невнятно, и густо покраснел — так, что румянец залил даже шею. — Это… это моя подруга, Ло Цинъя. Она… путешествовала со мной. Сюй перевёл взгляд с пунцового Цзысюаня на безмятежную Цзян Яньли, потом снова на Цзысюаня — и вдруг ухмыльнулся. Эта ухмылка, совершенно неуместная на лице Мянь-Мянь, была полна такого саркастического понимания, что Цзысюань, заметив её, покраснел ещё гуще. — Вот оно что, — протянул Сюй почти ласково. — Подруга. — Что, интересно? — насторожился Цзысюань. — Ничего, — Сюй невинно похлопал ресницами. — Просто… Ты так трогательно заботишься обо всех… подругах. На колени перед ними встаёшь. Через полстраны летишь. В комнату без стука врываешься. Очень, знаешь ли, трогательно. Цзян Яньли перевела взгляд с одного на другого, явно не понимая подтекста, но чувствуя странное напряжение в воздухе. Она вежливо улыбнулась. — Я оставлю вас. Если понадобится ещё еда, я рядом. — Благодарю, дева Цзян, — ответил Сюй и, прежде чем Цзысюань успел сказать что-то ещё, резко поднялся с циновки. Разбитые колени отозвались привычной уже болью. Проходя мимо Цзян Чэна, он заметил его потухший отстранённый взгляд. Сюй вдруг коротко, без предупреждения, ущипнул его за ягодицу. Цзян Чэн подпрыгнул на месте с возмущённым возгласом, едва не снеся локтем поднос с супом. Его лицо моментально залилось краской. — Ты!.. — начал он, резко оборачиваясь. — Нам надо поговорить, — произнёс Сюй голосом Ло Цинъя, но с своей интонациейн не терпящей возражений. — Наедине, прямо сейчас.

***

Ло Цинъя проснулась от того, что солнечный свет настойчиво бил в глаза сквозь неплотно задёрнутые портьеры. Она застонала и попыталась перевернуться на другой бок, но тело отозвалось такой болью, что она тут же передумала. Болело всё: плечи, спина, бёдра, запястья. Левая ладонь, всё ещё забинтованная, пульсировала болью, а на правой руке, которой она вчера отбивала огненные шары, расплывались свежие синяки. Несколько минут она просто лежала, глядя в расшитый золотом балдахин, и пыталась понять, где находится. Высокий потолок. Тяжёлые портьеры. Солнечная символика на ткани. Покои Вэнь Сюя. Она всё ещё в его теле. Всё ещё в Безночном Городе. А потом она вспомнила вчерашний день: тренировочный зал; огненные шары, летящие в неё один за другим; боль в мышцах, которую она игнорировала; кровь, капающая с забинтованной ладони на каменный пол. И Вэнь Жохань… Ло Цинъя резко села на кровати, и холодный пот выступил у неё на спине. Он знает. Он с самого начала знал, что она — не Сюй. И ничего не сделал. Не казнил, не разоблачил, не приказал страже схватить её. Просто продолжил тренировку, как будто ничего не случилось. Почему? Зачем ему это? Она не находила ответа — и от этого было только страшнее. — Доброе утро, — произнесла она голосом Сюя. Гюрен на жерди издал короткий, клокочущий звук. Она покосилась на коршуна: — Ты-то хоть меня не выдашь? Птица моргнула янтарными глазами и отвернулась к окну. Ло Цинъя истолковала это как «посмотрим на твоё поведение». Она спустила ноги с кровати и огляделась, пытаясь восстановить в памяти картину, которую Вэнь Сюй рисовал перед уходом. Кажется, всё было так, как он описывал. Кроме… Её взгляд упал на комод у двери. Там, на резном деревянном подносе, лежали булочки — баоцзы. Ещё тёплые, судя по лёгкому пару, поднимавшемуся над ними. Рядом стояла маленькая пиала с соевым соусом и чашка. Кто-то принёс завтрак, пока она спала, и этот кто-то знал привычки Сюя достаточно хорошо, чтобы не ошибиться с чаем. Она нахмурилась. Сюй говорил, что слуги редко заходят в его покои — он не любил, когда трогали его вещи. Значит, либо это Вэнь Хуа (но он предупредил бы), либо… Либо кто-то ещё, кто имеет доступ в покои наследника. Эта мысль заставила её напрячься. Есть хотелось зверски — после вчерашней тренировки она, кажется, сожгла всё, что съела за последние сутки. И в этот момент в дверь постучали. — Доброе утро, — произнёс он, входя в комнату без приглашения. — Надеюсь, ты выспалась. Она замерла. Выспалась. Он сказал «выспалась». Не «выспался». В женском роде. — Я… — девушка запнулась, пытаясь подобрать слова. — Не утруждайся, — перебил он спокойно, ставя поднос на стол. Он разлил чай по чашкам, и его движения были плавными. Ло Цинъя следила за ним, не в силах отвести взгляд. Он не выглядел разгневанным, даже раздражённым. — Окончательно я убедился, когда ты потеряла сознание, — продолжил он, протягивая ей чашку. — Я гонял его до кровавой рвоты, до переломов, до такого истощения, что лекари отказывались его лечить, говорили, что я его убью. Он никогда не падал. Ло Цинъя взяла чашку, чувствуя, как дрожат пальцы. Чай был горячим, и пар щекотал лицо. Она подняла глаза на Вэнь Жоханя. — Вы давно знаете… — прошептала она. — С первой минуты, — подтвердил он. — Но я решил не торопиться с выводами. Мой старший сын — не идиот, в отличие от младшего. Если он позволил кому-то занять своё тело, значит, у него были на то причины. И мне стало любопытно. Кто ты? Почему он доверил тебе своё лицо? Она молчала. Вэнь Жохань взял со стола одну из булочек — тех самых, что стояли на комоде, — и протянул ей. — Попробуй. Я сам приготовил. Сюй говорил, что не ест такие сладкие, но ты ведь не Сюй. Обычно он воротит нос. Ло Цинъя уставилась на булочку. Потом на Вэнь Жоханя. Потом снова на еду. Глава Цишань Вэнь, Верховный Заклинатель, человек, чьё имя заставляло дрожать целые ордена, только что сказал, что приготовил булочки своими руками для неё. — Вы… — она сглотнула. — Вы приготовили бао? Лично? — А что тебя удивляет? — он изогнул бровь. — Я многое умею, не только убивать. Моя жена когда-то научила меня их готовить. Ещё до того, как родился Сюй. Она говорила, что мужчина должен уметь накормить семью, даже если у него сотня слуг. Мелкий их любил в детстве. Прибегал на кухню, воровал прямо с противня, обжигал пальцы. К тому же… такому человеку, как я нужно обязательно нужно уметь готовить, мало ли, захотят повара отравить. Она медленно, недоверчиво взяла булочку. Сейчас это нужно было сделать хотя бы, чтобы не разозлить Вэнь Жоханя. Глава Вэнь славился своей жестокостью, и на деле проверять девушка совершенно не хотела. И откусила. Тесто было мягким, воздушным, а начинка — сладкой, с тонким ароматом лотосовой пасты. Это было слишком вкусно. — Вкусно? — спросил Вэнь Жохань. — Очень, — честно ответила она, забыв на мгновение, с кем говорит. — Хорошо, — он удовлетворённо кивнул. — Значит, руки ещё помнят. Я-то боялся, что пересолил. Я ждал, что Сюй приведёт в дом девушку, — произнёс Вэнь Жохань задумчиво, размешивая чай. — Он взрослый. Ему двадцать два — в его возрасте я уже был женат и командовал армией. Но Сюй всегда был… разборчив. Или просто слишком занят, чтобы смотреть по сторонам. Я уж думал, он так и останется холостяком. А потом Мэн Яо докладывает мне, что мой сын пронёс через дворец на руках какую-то девицу и при всех назвал её невестой. — Он усмехнулся, — Признаюсь, я удивился. Не ожидал, что он решится так скоро. И таким… нетрадиционным способом. Обычно люди сначала знакомятся, потом женятся, а потом уже меняются телами. У вас, я смотрю, всё наоборот. Ло Цинъя поперхнулась чаем. — Я… мы… это не… — Кстати, — перебил он, и его глаза блеснули тем самым опасным, почти весёлым огоньком, — Это правда? Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Краска залила щёки — щёки Вэнь Сюя, — и она вдруг осознала, что выглядит сейчас как смущённый юноша, которого отец застал с девушкой прямо за самым интересным моментом. Только всё было ровно наоборот, и от этого ситуация становилась ещё абсурднее. — Нет! — выпалила она. — То есть… он сказал это Мэн Яо, чтобы меня не раскрыли. Это была импровизация. Я не его невеста. — Жаль, — произнёс Вэнь Жохань, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на искреннее сожаление. — Мне понравилась эта идея. Ты, кажется, неплохо на него влияешь. По крайней мере, у тебя хватило духу бросить в него нож. Это я уважаю. Обычно этим я занимаюсь. Думаю, что такая девушка, как ты, стоит нескольких шрамов. Она смотрела на него во все глаза. Он знал. Он знал всё — про нож, про обмен, про невесту. И он не злился. Он сидел напротив неё, пил чай и обсуждал личную жизнь сына так, будто они были старыми друзьями. Это было… жутко. — Почему вы меня не выдадите? — спросила она тихо. — Вы могли бы казнить меня. Или запереть в темнице. Или… — Или что? — он отпил чай. — Что бы это дало? Сюй всё равно где-то там, в твоём теле, делает то, что считает нужным. Если я казню тебя, я потеряю его. А он, при всех его недостатках, — единственный наследник, который умеет думать. Чао не в счёт. Чао — ошибка, которую я уже не исправлю. Так что, — он поставил чашку на стол, — я предпочитаю подождать. Посмотреть, чем закончится эта авантюра. И, возможно, познакомиться с девушкой, которая смогла заинтересовать моего сына настолько, что он доверил ей своё тело. Ло Цинъя не знала, что на это ответить. Она просто сидела, сжимая в одной руке чашку, а в другой — недоеденную булочку, и чувствовала, как мир вокруг неё медленно сходит с ума. Вэнь Жохань улыбнулся —, и поднялся. — Ешь. Тебе понадобятся силы. Завтра продолжим тренировку. — Завтра?! — Разумеется. Ты в теле моего сына. Я не могу допустить, чтобы кто-то, носящий его лицо, позорил его на поле боя. Так что завтра в то же время. И не опаздывай. Я не люблю ждать. Вэнь Жохань взялся за ручку двери, но снова задержался — на этот раз чуть дольше. Его спина, обтянутая тёмно-алым шёлком, оставалась прямой и неподвижной, но в самой этой неподвижности таилось что-то, от чего у Ло Цинъя перехватило дыхание. — И ещё кое-что, — произнёс он, не оборачиваясь. — Домашний арест, который я наложил на моего сына, не отменяется. Ло Цинъя замерла с чашкой в руке. — Формально, — продолжил Вэнь Жохань, — Сюй всё ещё находится под следствием за то, что отпустил Цзян Чэна. И за то, что дерзил мне перед всем Советом. И за то, что позволил Чао уничтожить Вэй Усяня — пусть эта вина и лежит на младшем, старший тоже отвечает за то, что происходит в его отсутствие. Таковы правила нашего ордена: наследник отвечает за всё, что творится на землях Цишань Вэнь, даже если его там не было. И если кто-то — например, мои старейшины или соглядатаи других кланов, которых при дворе больше, чем крыс в зернохранилище, — увидит, что «Вэнь Сюй» разгуливает по городу, покидает дворец или, упаси Солнце, покидает пределы Безночного Города… — он сделал короткую паузу, — …то мне придётся объяснять, почему я нарушаю собственные приказы. А я не люблю объяснять. И я не люблю, когда мои приказы нарушают. Он обернулся — медленно, как змея, сворачивающая кольца. Его ало-карие глаза остановились на ней, и она почувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее, будто сама атмосфера подчинялась его воле. — Ты, разумеется, можешь выходить. Я не запираю двери. Можешь гулять по саду, сидеть в библиотеке, дышать свежим воздухом. Но если ты покинешь дворец, если ты попытаешься сбежать, если ты сделаешь хоть шаг за ворота Безночного Города — мне придётся послать за тобой стражу. И не только. Вэнь Чжулю очень исполнителен. Он вернёт тебя обратно. Не обязательно целой. — Он помолчал, давая ей время осознать услышанное. — Так что домашний арест остаётся в силе. Ради твоей же безопасности. И ради моей репутации. Никому не нужно знать, что мой сын сейчас щеголяет в чужом теле где-то за пределами ордена. Это останется нашей маленькой тайной. Твоей, моей и Сюя — когда он соизволит вернуться. Ло Цинъя сглотнула. Чашка в её пальцах дрогнула, и чай пошёл рябью. — И последнее, — добавил он, и в его голосе прорезалась та самая мягкая, почти ласковая интонация, от которой у неё каждый раз холодело внутри. — Если с головы моего сына упадёт хоть волос, пока он в твоём теле… если его тронут, ранят, унизят или заставят страдать… — он не закончил фразу. Ему не нужно было её заканчивать. Воздух в комнате стал такой плотности, что у Ло Цинъя заложило уши. — Ты ведь понимаешь, о чём я. — Да, — прошептала Ло Цинъя. Её голос прозвучал тихо. — Вот и славно, — Вэнь Жохань чуть склонил голову, и тень улыбки скользнула по его губам. — Я рад, что мы поняли друг друга. Приятного аппетита. Дверь закрылась. Ло Цинъя осталась сидеть посреди комнаты с сердцем, которое колотится где-то в горле. Он только что угрожал ей, не сказав ни одного грубого слова и дал понять, что её жизнь висит на волоске — и этот волосок в его руке.

***

Спустя месяц. На Луаньцзан было тихо. Туман стелился понизу, цепляясь за камни и голые ветви мёртвых деревьев, и во тьме тонули звуки шагов, голоса, дыхания. Многие из тех, кто поднимался сюда, теряли не только направление, но и способность слышать собственные мысли, а потом и рассудок. Но отряд Вэнь Сюя держался. Они были лучшими. Двадцать человек Северного лагеря — элита, которую наследник Цишань Вэнь отбирал лично, годами проверяя каждого в десятках стычек и ночных рейдов. Среди них были следопыты, способные читать каменные осыпи по одному взгляду, мечники, чья реакция граничила с предвидением; и пара заклинателей, обученных работать с тёмной энергией — на случай, если Луаньцзан решит показать свой нрав. Все они носили алые повязки с солнечным гербом. Никто не знал, зачем наследнику понадобился какой-то беглый заклинатель из уничтоженного клана. Командир Вэнь Гуан, коренастый ветеран с седым шрамом через бровь, получил приказ лично от Сюя: «Найти. Живым или мёртвым. Если живым — не приближаться, не вступать в контакт, немедленно сообщить мне. По возможности доставить в Мэйшань. Если мёртвым — принести тело в целости. И ни слова Чао. Ни слова никому». Гуан не задавал лишних вопросов, за двадцать лет службы в ордене Цишань Вэнь он усвоил: приказы наследника не обсуждаются. И платят за них хорошо, а наказывают за провал ещё лучше. Они прочёсывали подножие уже третью неделю. Квадрат за квадратом. Каждый вечер Гуан отмечал на карте пройденные участки и докладывал связному коршуну: «Пусто». На пятнадцатый день они нашли обрывок одежды — фиолетовый шёлк с вышивкой клана Цзян, застрявший на скальном выступе. На двадцатый — следы костра и человеческие кости, обглоданные до блеска, но старые, не меньше полугода. А потом пошли дожди, и поиски замедлились. — Пусто, — доложил Гуан, вытирая пот со лба. — Седьмой квадрат — ничего, только старые захоронения. Восьмой квадрат — скелеты. Девятый… Он осёкся. Где-то впереди, в густом, молочном тумане, раздался человеческий крик, полный такого ужаса, что даже у ветеранов, слышавших предсмертные хрипы сотен врагов, кровь застыла в жилах. И сразу за ним — звон мечей. Бой. — Нападение! — рявкнул Гуан, выхватывая клинок. — Все за мной! Держать строй! Без приказа не разделяться! Они бежали сквозь туман, спотыкаясь о корни мёртвых деревьев и скользя по влажным камням. Вэнь Гуан считал шаги, чтобы не потерять направление, — старая привычка, въевшаяся в кровь. Следопыт Линь, молодой парень с невероятно острым зрением, бежал первым, прокладывая путь. Заклинатели на ходу активировали защитные талисманы, и те вспыхивали в сыром воздухе короткими алыми искрами. А потом они вылетели на поляну и увидели то, от чего даже у самых опытных из них перехватило дыхание. Пятеро. Солдаты Южного гарнизона — те, что подчинялись лично Вэнь Чао. Гуан узнал их по нашивкам, хотя лица были изуродованы до неузнаваемости. Они лежали на земле в неестественных, изломанных позах. Их лица, вернее то, что от них осталось, были искажены предсмертным ужасом. А тела… Гуан видел многое за свою службу: последствия тёмных ритуалов, работу демонических тварей, даже то, что остаётся после прямого удара духовной энергии Верховного Заклинателя. Но это… разорванные конечности, вырванные кадыки и глубокая, рваная рана, проходящая через грудь и живот — как будто кто-то вскрыл человека голыми руками. А над ними, в самом центре поляны, тяжело дыша, стоял человек. Он был оборван. Некогда дорогое ханьфу превратилось в лохмотья, сквозь которые просвечивала кожа — бледная, покрытая шрамами и чёрными разводами запёкшейся крови. Его волосы, спутанные и грязные, свисали до пояса, и в них застряли сухие листья и осколки костей — не то его собственных, не то чужих. Его босые ступни были изранены и черны от крови — своей и чужой, — а на руках, сжимавших чёрную бамбуковую флейту, не было живого места: сбитые костяшки, сорванные ногти и тёмные вены, пульсирующие в такт с клубящейся вокруг него тьмой. От него исходила энергия, совершенно не похожая на ту, с которой работали заклинатели Цишань, тьма обволакивала его, как кокон, и временами в ней проступали образы. Искажённые лица. Раскрытые в беззвучном крике рты. Руки, тянущиеся из пустоты. — Вэй Усянь, — выдохнул следопыт Линь, и его голос дрогнул. Вэй Усянь поднял голову. Его лицо, когда-то красивое и открытое, сейчас было неузнаваемым: заострившиеся скулы, потрескавшиеся губы, тёмные круги под глазами, провалившимися так глубоко, что казалось, будто сам мрак смотрит из глазниц. Но страшнее всего были его глаза — алые, в которых временами терялись зрачки, горящие изнутри тем же алым пламенем. И когда его губы раздвинулись в усмешке; оскал загнанного зверя, который понял, что он — охотник. — Ещё Вэни, — произнёс он хриплым, чужим голосом. Этот голос звучал так, будто его обладатель не говорил несколько недель — а может, и месяцев, — и теперь каждое слово давалось ему с трудом, продираясь сквозь завесу боли и безумия. — Сколько вас сегодня? Пять? Десять? Вы как тараканы — сколько ни дави, всё равно ползёте. Пришли за мной? — он коротко, страшно рассмеялся. — Ну давайте. Подходите. Я покажу вам, чему научился за этот месяц. Я покажу вам то, что вы со мной сделали. — Мы не враги! — крикнул Гуан, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы от наследника Вэнь! Он послал нас найти тебя!.. Он не договорил, потому что Вэй Усянь рассмеялся снова — на этот раз громче, в нем не было ни капли рассудка. Тьма вокруг него сгустилась, формируясь в неясные, колеблющиеся фигуры, а чёрная флейта дрогнула, поднимаясь к губам. — Помочь? — переспросил Вэй Усянь сквозь смех. — Вэни? Помочь? Вы сожгли мой дом! Вы убили мою семью! — его голос сорвался на крик, он одновременно и смеялся, и плакал. Вспоминать о Цзян Чэне не хотелось. Отчего-то даже помощь целительницы Вэнь и её брата забылась. Он поднёс флейту к губам, и первая нота — низкая, пробирающая до костей — разнеслась над поляной. Тьма вокруг него взорвалась движением. Из расщелин в скалах, из-под груды камней, из самого воздуха полезли мертвецы. Десятки мертвецов — те старые, полусгнившие, что веками гнили на Луаньцзан, и те свежие, что Вэй Усянь поднял только что. Они двигались с неестественной, дёрганой скоростью, и в их пустых глазницах горел тот же огонь, что и в глазах их хозяина. — Защитный круг! — рявкнул Гуан, но было поздно. Мертвецы накатывали волнами, и каждый новый вал был больше предыдущего. Заклинательница Су, самая молодая в отряде, попыталась активировать щит, но тёмная энергия Вэй Усяня прожгла его насквозь. Следопыт Линь упал первым — сразу три мертвеца набросились на него, и его крик оборвался на середине. Гуан сражался до последнего: он положил не меньше дюжины тварей, прежде чем один из мертвецов — тот, в котором он с ужасом узнал одного из солдат Чао, убитого несколькими минутами ранее, — вцепился ему в горло. А Вэй Усянь играл. Похоронная песнь, как плач по мёртвым, как проклятие живым. Через несколько минут всё было кончено. Двадцать лучших солдат Северного лагеря, элита наследника Цишань Вэнь, лежали на поляне без движения. А Вэй Усянь стоял среди них, опустив орудие, и его алые глаза медленно обводили дело рук своих. Вэнь Хуа появился у подножия Луаньцзан на четвёртый день после того, как отряд Сюя ушёл на второй заход. Он не должен был там быть. У него было другое задание: доставить зашифрованное донесение в Мэйшань, лично в руки молодому господину — и немедленно вернуться обратно в Безночный Город, пока его отсутствие не заметили. Но короткий путь пролегал через ущелье у северного склона, и Хуа, повинуясь чутью, которое редко его подводило, решил сделать небольшой крюк. Ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть, как продвигаются поиски, и, возможно, передать разведчикам свежие припасы — целебные мази от Вэнь Цин и несколько фляг с горячительным, которое он раздобыл в Безночном Городе перед уходом. Парни наверняка продрогли до костей. На Луаньцзан всегда холодно, даже летом. Он не ожидал того, что увидел. Сладковатый приторный сразу ударил ему в ноздри; это был ни с чем не сравнимый запах свежей крови, смешанный с запахом разложения. Хуа сбавил шаг. Потом остановился. Принюхался. Его рука сама скользнула к поясу, где в кожаных ножнах ждали своего часа метательные кинжалы, а вторая нащупала связку трав — кровоостанавливающих, обеззараживающих, тех, что Вэнь Цин заставляла его носить с собой всегда. Годы тренировок со старшей кузиной не прошли даром: он не был целителем её уровня, но мог зашить рану, вправить вывих и остановить кровотечение. И сейчас эти навыки могли пригодиться. Он прибавил шаг. Потом побежал. Кинжал лёг в ладонь. Заклинатель вылетел из-за скального выступа и замер как вкопанный. На поляне, усыпанной камнями и чёрным мхом, лежали тела. Много тел. Следопыт Линь — он узнал его по светлым волосам, которые даже теперь, пропитанные кровью, сохранили свой оттенок. Рядом — Чжоу, молчаливый мечник, который выреза‌л из дерева фигурки животных и дарил их детям в деревнях, через которые они проходили. Он лежал, раскинув руки, и его меч, сломанный пополам, валялся в нескольких шагах от хозяина. Заклинательница Су — ей было всего девятнадцать, и она единственная могла рассмешить даже Вэнь Сюя, когда тот был в дурном настроении, — лежала лицом вниз, и её защитный талисман всё ещё тлел в окоченевших пальцах. А чуть поодаль, привалившись спиной к валуну, сидел командир Вэнь Гуан. Вернее, то, что от него осталось. Его горло было разорвано, но даже мёртвый он сжимал в руке меч. Когда он учил молодых рекрутов, приговаривая: «Клинок — это твоя жизнь. Относись к нему с уважением». Хуа смотрел на него и вспоминал, как две недели назад Гуан хлопал его по плечу и шутил, что на Луаньцзан даже выпивка не помогает согреться. «Ты бы лучше нормального вина принёс, а не эту целебную дрянь», — сказал он тогда. Хуа обещал принести. Не успел. Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Разочарование в купе с горечью осело внутри. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас было бледным, а в горле стоял комок. Он знал этих людей. С некоторыми из них он служил годами, с другими — всего несколько месяцев. Но он знал их имена, их лица, их привычки. А теперь они лежали перед ним, и он не мог даже закрыть им глаза — потому что у некоторых не было глаз. И над ними, спиной к Хуа, стоял человек. Заклинатель Вэнь узнал его сразу. — Нашёл, — выдохнул Вэнь Хуа, и в его голосе смешались ужас и облегчение. — Нашёл! Вэй Усянь! — он шагнул вперёд, поднимая руки в примирительном жесте. — Я не враг! Я от Вэнь Сюя! Твой шиди жив! Я могу отвезти тебя к нему! Вэй Усянь! Вэй Усянь медленно развернулся. Его глаза, когда-то тёплые и насмешливые, те самые: о которых он был наслышан ещё во время Облачных глубин, пока шпионил там; о которых Цзян Чэн рассказывал с раздражением и нежностью одновременно тогда; Теперь были двумя алыми провалами, в которых стоял бездонный голод, который смотрел сквозь Хуа, как сквозь пустое место. — Вэнь, — произнёс он, — Ты — Вэнь. — Я… — Хуа закашлялся, потому что запах крови на поляне был настолько густым, что перехватывало горло. — Я хочу помочь тебе! Выслушай меня, пожалуйста! Я знаю, через что ты прошёл. Я знаю, что с тобой сделали. Но я не враг! Я пришёл не от Вэнь Чао, не от Верховного Заклинателя — я от Вэнь Сюя, от наследника, и он… Тьма сорвалась с пальцев Вэй Усяня и ударила Хуа в грудь. Его отбросило на несколько шагов; он ударился спиной о скалу, и в глазах потемнело. Когда зрение вернулось, он увидел, что его одежда на груди разорвана, а сквозь ткань сочится кровь — рваная, глубокая рана, проходящая от ключицы до рёбер. Вэй Усянь явно не вкладывал в этот удар всю силу — иначе Хуа был бы уже мёртв, разорван на куски, как те пятеро солдат Чао. Но и того, что он вложил, было достаточно. Хуа вскрикнул, прижимая ладонь к груди, и почувствовал, как кровь течёт сквозь пальцы, пропитывая остатки одежды. Первая мысль, которая возникла у него: «не смотреть». Чтобы лишний раз не пугаться. — Ты… — прохрипел он, пытаясь подняться. Рука, прижатая к ране, дрожала, но он заставлял себя держаться. — ты просто… — Все Вэни — враги, — произнёс Вэй Усянь. Его голос звучал бесцветно. — Все до единого. Месяц я полз по этим скалам, срывая ногти и ломая кости, и каждую секунду — каждую секунду! — я думал только об одном. О том, как я вернусь и уничтожу вас всех. Всех Вэней. Он отвернулся и пошёл прочь, в туман, а за ним, послушной свитой, потянулись мертвецы. Хуа смотрел ему вслед и чувствовал, как кровь продолжает течь из раны. Он знал, что нужно остановить кровотечение, нужно наложить повязку, нужно убираться отсюда, пока мертвецы не решили, что он — лёгкая добыча. Но он не мог отвести взгляд от удаляющейся фигуры. Хуа закрыл глаза и заставил себя дышать. Медленно. Ровно. Как учила Вэнь Цин. Вдох — на четыре счёта. Задержка — на семь. Выдох — на восемь. Он повторял это упражнение сотни раз на тренировках, когда нужно было успокоить сердцебиение перед сложным броском кинжала. Сейчас это была единственная ниточка, связывающая его с реальностью. Кровь ещё не остановилась, но он уже нащупывал на поясе травы. Сушёный тысячелистник для обеззараживания, пастушья сумка для остановки крови, шалфей от воспаления. Вэнь Цин заставляла его запоминать их на ощупь, с завязанными глазами, и теперь он благословлял её предусмотрительность. Его пальцы двигались автоматически: растереть травы в порошок, смешать с водой из фляги, нанести на рану. Боль была безумной — тысячелистник щипал открытую рану, как огонь, — но он терпел. Прижал повязку. Затянул зубами узел. И наконец выдохнул. Он лежал на камнях посреди поляны, окружённый телами товарищей. Дышать становилось легче. Если повезёт — если, конечно, ему вообще везло в последнее время — он выживет. А если выживет, он вернётся к Сюю и расскажет ему всё. — И как рассказать наследнику, что Вэй Усянь превратился в чудовище? А как… Как донести это до Цзян Чэна? Он помнил прекрасно: серое лицо, заплаканные глаза, уставший внешний вид. Цзян Ваньинь скакал в Мэйшань без передышек, а когда проваливался в сон, то повторял чужое имя, подобно молитве. И даже сейчас, лёжа среди мёртвых и чувствуя, как саднит грудь, Хуа не мог избавиться от одной мысли. Он вспомнил слова Цзян Чэна. Тот сидел в доме Вэнь Цин, сжимая в руках меч Вэй Усяня, и говорил: «Пока я не увижу тело — я не поверю». И ещё, тише, почти шёпотом: «Он обещал. Он всегда выполняет обещания». Только после он окончательно покинул дом целительницы вместе с Вэнь Хуа. «Вэй Усяню нужно вспомнить, кто он такой на самом деле. Даже если на это уйдёт целая вечность. Ему обязательно поможет его шиди» — это была последняя мысль перед тем, как Вэнь Хуа отключился.