В клетке

      На удивление Суган сдержал обещание и подвёз её.       Наён сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в ремень безопасности, и смотрела в окно, не поворачивая головы. Она боялась встретиться с ним взглядом. Боялась увидеть в его глазах то, что было там, на кухне — торжествующее. Боялась, что если посмотрит, то не выдержит и рассыплется. Разобьётся, как та тарелка.       — Остановись здесь, — попросила она, когда машина въехала в её квартал.       Суган сбросил скорость, но не остановился. Его пальцы, расслабленно лежавшие на руле, чуть сжались. Он бросил на неё быстрый, колючий взгляд и снова перевёл глаза на дорогу.       — Нахрена? Ты же дальше живёшь.       Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Конечно, он знал, где она живёт.       — Я хочу выйти здесь, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Пожалуйста.       Суган посмотрел на неё. На этот раз долго. Взгляд его скользнул по её лицу, бледному, с красными глазами, с припухшей губой, которую она закусила до крови.       — Боишься, что мамаша твоя увидит? — с ухмылкой спросил он. — Или братик? Что подумают? Хорошая девочка, а её из такой машины высаживают у самого подъезда, как шлюху.       — Суган, просто останови.       Он бы не был Суганом, если бы слышал просьбы. Его рука, лежавшая на руле, вдруг напряглась. Пальцы сжали кожаную оплётку так, что побелели костяшки. Она видела это краем глаза, и в этом напряжении было что-то опасное, то самое, что всегда предшествовало буре. Он не посмотрел на неё. Даже не повернул головы. Просто нажал на газ резко, с какой-то звериной решимостью, от которой двигатель взревел, а её тело вдавило в спинку сиденья.       Машина рванула вперёд мимо домов соседей и остановилась около её дома. Шины взвизгнули по асфальту.       Суган назло посигналил, заставив вздрогнуть редких прохожих, и резким движением притянул Наён за шею к себе. Вцепился в её губы, напоследок с наслаждением оттянув нижнюю.       — Всё, — сказал он, и голос его хриплым, с той опасной, тягучей нотой, которая появлялась у него, когда он получал то, что хотел. — Беги. А то мама волнуется.       Он откинулся на спинку сиденья, провёл языком по губам, собирая её вкус, и на его лице расцвела та самая самодовольная улыбка.       Наён сжала губы, зная, что ничего не может сделать ему, и открыла дверцу. Подавив желание с грохотом захлопнуть её, она поспешила домой.       Она открыла дверь. Шагнула внутрь.       Мама стояла в прихожей, поджидая её.       — Наён, ты почему на звонки не отвечаешь? Где ты вообще была?       И Наён, которая уже тысячу раз за этот день повторяла про себя ответы, которые должна была дать, вдруг почувствовала, что все эти ответы — ложь, и ложь эта не стоит ничего перед этим простым, человеческим вопросом. Но она сказала:       — Я была у Соры. Мы просто засиделись, и я решила у неё переночевать.       — Я звонила Соре — она сказала, что ты у неё не ночевала.       И тут мать посмотрела на неё иначе — не как на дочь, которая соврала о пустяке, а как на чужого человека, которого она видит впервые.       — И что за вещи на тебе?!       Так как прошлая одежда была испорчена, ей пришлось одолжить вещи у Сугана. Рубашка и спортивные шорты до колен — до его колен — которые еле-еле держались на ней, если бы не завязки.       — Мама, я…       — Я знаю, где ты была, — мама смотрела на неё, и в глазах её горело что-то страшное — не просто подозрение, а уверенность. Знание, которое делает боль ещё острее. — Ты была с парнем, да? Ночевала у него? Я права?       — Нет, это не так.       — Я всё видела, Наён, — мамин голос дрогнул, но она взяла себя в руки, и в следующую секунду он зазвучал снова резко. — Видела, как ты выходила из той машины. Прямо у нашего дома. Чтобы все соседи видели, как моя дочь...       Она не договорила. Задохнулась словами, подавилась ими, проглотила, но они всё равно повисли в воздухе. Грязные и невыносимые.       — Кто он? — спросила мама, и голос её стал тише, но от этого не менее страшным. — Как его зовут? Где он учится? Сколько ему лет? Я хочу знать, с кем моя дочь проводит ночи, вместо того чтобы учиться, вместо того чтобы...       — Мама, — перебила Наён, и голос её прозвучал глухо, сдавленно, как у человека, который тонет и уже не надеется, что его услышат. — Пожалуйста...       — Не смей меня перебивать! — мамин голос взорвался, заполнил собой весь коридор, всю квартиру. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты хоть понимаешь, во что ты превращаешься? Посмотри на себя! Оценки скатились, учителя жалуются, ты постоянно куда-то пропадаешь, врёшь мне.       Каждое слово было ударом. Не по щеке, не по телу. По тому, что оставалось от её души, от той маленькой, хрупкой части, которая всё ещё пыталась держаться. Наён стояла, вцепившись в завязки на шортах, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. Они текли по щекам горячими, солёными дорожками, смывая остатки маски, остатки той Наён, которая когда-то была гордостью матери.       — Ты позоришь меня! — мама не останавливалась, её голос становился всё громче. — Ты позоришь нашу семью! Что обо мне подумают соседи? Что обо мне подумают учителя? Что я за мать, если моя дочь шляется неизвестно где, спит с какими-то...       — Хватит! — вырвалось у Наён, и она сама испугалась этого крика, который вырвался из самой глубины, где не осталось ничего, кроме боли.       Она смотрела на мать и внутри, где-то на самом дне пустоты, что-то оборвалось. Сломалось. Рассыпалось.       — Ты даже не знаешь, — прошептала Наён, и голос её был сломанным, не своим. — Ты даже не знаешь, где я была. Ты даже не знаешь, что со мной происходит. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Оценки, учителя, соседи... А меня ты не видишь, мама. Меня ты не видишь уже очень давно.       Она говорила, и каждое слово её было правдой, которую не высказывают вслух, потому что она слишком тяжела, слишком неподъёмна, потому что, сказав её, нельзя уже жить по-прежнему.       — Ты видишь только Хёну! — кричала Наён, и слёзы её смешивались с криком, делая его хриплым, сдавленным. — Хёну то, Хёну сё! А обо мне ты подумала? Твой мир крутится вокруг него! «Наён, пригляди за братом», «Наён, проследи за Хёну», «Наён, ты же старшая, ты должна понимать» — да, я понимаю! Я всегда понимала! Я всю жизнь только и делаю, что понимаю и уступаю, и ухожу, и бросаю всё, что у меня есть! Я перехожу за ним из школы в школу! И каждый раз я бросаю своих друзей и одноклассников. А тебе никогда не приходило в голову спросить меня — хочу ли я? Легко ли мне?       — Тебе школьные друзья важнее брата?       — Да не в этом дело! Мы могли бы всё избежать, если бы ты наконец признала, что Хёну не такой, как другие! Если бы перевела его в специальную школу!       И тут она остановилась. Потому что поняла, что сказала лишнее. И увидела, как лицо матери изменилось, стало белым.       — Наён, причём здесь твой брат? Ты тему не переводи!       Наён сглотнула комок в горле.       Она не могла объяснить, с чего всё началось. Что из-за брата ей приходится быть под Суганом. Если бы не тот день, когда его избили, то всё могло быть по-другому.       — Что значит «не вижу тебя»? Я всё вижу, Наён! Я вижу, как ты губишь себя! Я вижу, как ты катишься вниз! Я вижу, как из моей девочки, из отличницы, из гордости, превращается...       — В кого? — перебила Наён, и в голосе её появилось что-то, чего никогда не было раньше. Горечь. Злость. Отчаяние, которое не знает, куда себя деть. — В шлюху? Ты это хотела сказать, мама? Скажи! Скажи вслух! Ты же хотела это сказать, когда увидела меня из окна! Ты же уже назвала меня так про себя!       Пощёчина прилетела неожиданно.       Резкая, хлёсткая, она разорвала воздух, как выстрел, и Наён мотнула головой, чувствуя, как щека загорается огнём, как перед глазами вспыхивают и гаснут искры, как где-то в ушах звенит, а на коже, там, где только что прошлась мамина ладонь, вспухает жгучее, пульсирующее пятно.       Тишина стала абсолютной.       Мама смотрела на свою руку, которая всё ещё дрожала, на лицо дочери, на красный след, который уже проступал на её щеке, и в её глазах был ужас. Ужас от того, что она только что сделала.       — Наён... — прошептала она, и голос её сломался. — Я... я не хотела...       — Всё, — сказала Наён, и голос её был безжизненным. — Всё, мама. Ты права. Я скатилась.       Она, не глядя на мать, пошла в свою комнату. Шаги её были тяжёлыми, ноги подкашивались, перед глазами всё плыло, но она шла прямо, не останавливаясь, не оборачиваясь. За спиной слышался мамин голос, который звал её по имени, но она не оборачивалась.       Комната встретила её холодом. Окно было открыто, и ветер колыхал занавески, впуская в комнату свет. Наён закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Несколько минут — если не часов — она постояла так, слушая, как бьётся сердце, как за стеной плачет мать, как где-то в соседней комнате тихо возится брат, который, наверное, всё слышал.       В кармане шорт завибрировал телефон. Она достала его, посмотрела на экран.       Мой хозяин❤️:       *фотография*       А на фотографии её трусики, которая потеряла утром. И так не нашла. Которые, она надеялась, завалились куда-то под кровать, потерялись в складках простыни, исчезли.       Наён смотрела на эти буквы, на этот дурацкий, издевательский значок, и внутри, где-то на самом дне пустоты, тот самый огонёк дёрнулся. Дёрнулся, вспыхнул и снова замер.       Она не ответила. Убрала телефон. Легла на кровать и устало закрыла глаза.       На щеке горел след от маминой пощёчины. На губе всё ещё болел след его зубов. В груди пульсировала пустота, которую ничем нельзя было заполнить.

***

      Наён чувствовала себя неспокойно. Суган уже который день не писал ей, не вызывал её.       Но в один из вечеров всё встало на свои места. Наён сидела и делала домашние задание, когда на телефон пришло сообщение. От Мины.       Фотография. На ней был парень, стоящий около незастеленной постели, голой спиной к камере. Было видно, что он одевался — рубашка ещё не наброшена на плечи, зажата в руке, мышцы спины напряжены в движении, голова чуть повёрнута, но лица в полумраке не разглядеть.       «Спасибо, что познакомила нас» — гласило сообщение под фотографией.       Наён сразу узнала его спину. Суган. Он одевался после близости. Не после насилия, не после принуждения, не после того, как брал силой, ломая сопротивление, — после близости. После того, что Мина назвала бы хорошим временем, а он, возможно, приятным вечером.       Она смотрела на эту спину, и внутри неё всё рушилось. Перед её глазами невольно возникали образы их секса.       Наён видела, как его руки сжимают Минины запястья, придавливают к постели над головой — так же, как придавливали её, когда она не смела пошевелиться. Но Мина выгибается под ним, трётся о него, и он не чувствует под собой мёртвое, застывшее тело, которое терпит, потому что не может иначе. Он чувствует живое, горячее, отвечающее и это распаляет его ещё сильнее. Он вжимает её в матрас, грубо, жёстко, так, что у неё перехватывает дыхание, но она не задыхается от страха. Она задыхается от сильного желания, и он это видит, чувствует её реакцию.       Она видит, как он берёт Мину — так же, как брал её, — жёстко, ритмично, без капли той нежности. Но Мина не замирает. Мина двигается вместе с ним, встречает каждый толчок, выгибается, стонет, царапает его спину, оставляя глубокие, красные следы. Она не терпит. Она живёт в этом моменте, она берёт столько же, сколько он даёт, и даже больше. Она не боится его силы — она наслаждается ею. Она не боится его грубости — она провоцирует её, требует, умножает.       С Миной он был таким же грубым. Таким же жёстким. Таким же требовательным. Но Мина не ломалась. Мина принимала его таким, потому что Мина была сильной.       А она — нет. Она была слабой. Ломалась. Замирала и терпела. Она ненавидела каждую секунду его прикосновений. Она была не той, кто может выдержать его.       Наён убрала телефон. Она чествовала себя необъяснимо.       Слово было неверным, слишком слабым для того, что творилось внутри, но других не находилось. Необъяснимо, потому что она не могла подобрать имя этому чувству, не могла ухватить его за хвост, рассмотреть, понять. Оно было везде и нигде, оно сжимало грудь, перекрывало дыхание, оно текло по венам вместо крови.       Наён обхватила себя руками, сжалась, стала маленькой, как в детстве, когда пряталась от грозы под одеялом. Только теперь гроза была внутри, и одеяло давно не спасало.

***

      Последний урок тянулся бесконечно. Но он наконец закончился, как всё кончается в этой жизни.       Наён собрала все свои вещи с парты и пошла на выход из кабинета. Уже готовая пойти домой, она шла по коридору, погружённая в свои мысли, не замечая ни шума перемены, ни мелькающих мимо лиц, ни того, как сужается пространство, когда кто-то большой и тёмный встаёт на её пути.       Её вдруг перехватили. Чья-то рука сомкнулась на её шее — не душа, просто держа, прижимая к стене, фиксируя, как бабочку в коллекции. Сильные пальцы легли на пульсирующую жилку, чувствуя, как под тонкой кожей бьётся испуганная жизнь. Спина ударилась о холодную штукатурку, рюкзак больно врезался в позвоночник, дыхание перехватило и она замерла, вскинув голову, готовая звать на помощь, вырываться.       И увидела Сугана.       Он был так близко, что она чувствовала его дыхание спокойное, как у хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Чувствовала его запах — терпкий, мужской, тот самый, который въелся в её память.       — Ты чего, не рада меня видеть? — спросил он, видя её удивлённые глаза — широко распахнутые, испуганные, не верящие тому, что видят. — Не скучала, значит.       Наён рассчитывала на то, что он оставил её в покое. Она ошиблась.       — Скучала, — как-то автоматически выскочило у неё. Лишь бы не разозлить его.       Его улыбка стала шире. Суган убрал руку с её шеи, отступил на шаг, давая ей возможность вздохнуть, но не отпуская жадным взглядом.       — Вот и славно, — томно сказал он. — Сейчас и докажешь мне это. Пойдём.       Она не успела спросить — куда? Не успела даже понять, что происходит, потому что его рука уже сомкнулась на её запястье крепко, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Пальцы впились в кожу, пережимая кровоток, и она почувствовала, как мир вокруг начинает расплываться, терять очертания, подчиняться его воле.       Суган тянул её за собой.       Наён шла и думала о сообщение Мины. Она не понимала, почему он вернулся. А может быть, он просто хотел убедиться, что Наён всё ещё ждёт. Что она никуда не делась. Что она — его. Всегда его. И она ждала. Она ненавидела себя за это, но ждала. Проверяла телефон, не написал ли он.       Они свернули в другой коридор, тот, что вёл к кабинетам, которые редко использовались после уроков. Наён знала этот путь. Знала, куда он ведёт.       Суган толкнул дверь кабинета психолога. Жалюзи на окнах были закрыты. Плотно, до самого низа, не пропуская ни луча уличного света. Внутри царил полумрак, пахло краской принтера и бумагой, и этот запах смешивался с чем-то другим — табаком, мужским одеколоном. Не запах кабинета психолога. Запах места, которое они сделали своим.       На диване, развалившись, сидели трое. Наён узнала их сразу — свору Сугана. Те, кто всегда были рядом, кто выполняли его поручения, кто смотрели на неё так же, как смотрел он, — сверху вниз.       Они во что-то резались в телефонах — пальцы мелькали по экранам, лица были сосредоточены, расслаблены, скучающие. Но когда дверь открылась и Суган вошёл, таща её за собой, они подняли головы.       Сразу. Одновременно. Как стая, которая почуяла запах крови.       Три пары глаз уставились на них, на Сугана, который вёл её за руку, на неё, которая покорно шла за ним. Телефоны отложили в сторону. На лицах заиграли улыбки — не те, которыми встречают друзей. Другие. Те, от которых у Наён внутри всё переворачивалось.       — О, — протянул Мунги, что сидел ближе к краю. Он вдруг встал с дивана. — Вернулась блудная овечка.       Он усмехнулся, и двое других на диване заулыбались. Молча, но красноречиво.       Но Суган, к удивлению Наён, не обратил на его слова никакого внимания. Не одёрнул, как обычно. Лишь отпустил Наён посреди кабинета и, подойдя к столу психолога, опёрся на него бёдрами. Достал из кармана электронную сигарету.       Наён сжалась. Вся кровь отхлынула от её лица, и она почувствовала, как руки и ноги стали холодными, как у мёртвой. Она не понимала, зачем они здесь. Догадки о том, что Суган хочет трахнуть её при посторонних, пугали до чёртиков. Она знала его жестокость, знала, что он способен на всё, но это... это было за гранью. Это было то, что сломает её окончательно.       Она смотрела на него, ища в его лице хоть намёк на то, что это не так, что он не сделает этого. Но Суган не предпринимал ничего, лишь смотрел равнодушно, как человек смотрит на догорающую спичку.       Мунги приблизился к Наён, пристально рассматривая.       — А ты миленькая вблизи, — сказал он.       Мунги протянул руку. Наён замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар, как всё тело окаменело в ожидании. Его согнутые пальцы коснулись её щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но она почувствовала его каждой клеткой, каждым нервом, каждым миллиметром кожи, которая горела от этого прикосновения, как от огня.       — Я не… — сказала Наён и отшатнулась, впиваясь в Сугана взглядом. — Суган…       В его глазах не было ревности, не было злости, не было того собственнического блеска, который она видела в нём всегда, когда кто-то другой смотрел на неё. Была только пустота. Или терпение. Или что-то, чего она не умела читать.       — Твоя «подружка» не сдержалась и поведала мне кое-что интересное, — рассказывал Суган, выдыхая дым. Он сделал паузу, смакуя тишину, смакуя её страх, который она не могла скрыть, как бы ни старалась. — Чё, сука, решила слинять от меня? Решила подсунуть мне другую, чтобы я нахуй отстал от тебя? Радуйся, твоя мечта сбылась.       Суган посмотрел на тех двоих, которые сидели на диване. Они тут же встали и двинулись к Наён. Она хотела бежать, но стоящий рядом Мунги задержал её, вцепившись в талию. Его рука сомкнулась на её поясе, как стальной обруч, прижимая к себе, не давая двинуться, не давая дышать, не давая надеяться.       Эти двое тут же сжали ее с двух сторон, по бокам.       — Сейчас мои парни пустят тебя по кругу. После того, как они с тобой закончат, я к тебе точно не прикоснусь. Ты сама этого хотела.       — Нет, — выдохнула она, и голос её сорвался, превратился в хриплый, жалкий звук. Она смотрела на Сугана, и слёзы уже текли по её щекам. — Суган, нет... ты не можешь... ты...       Мунги оглянулся на Сугана, ища подтверждения. Суган не сказал ни слова. Не кивнул, не остановил, не вмешался. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы Мунги начал действовать.       Его пальцы скользнули к ключицам, к вороту рубашки который был застёгнут на все пуговицы, плотно, до самого подбородка. Он нащупал верхнюю пуговицу, покрутил её между пальцами, и Наён замерла, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз, как всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок.       — Расслабься, — шепнул Мунги, и улыбка его была такой маслянистой, такой мерзкой, что Наён захотелось блевать. — Расслабься, тебе же будет лучше.       Он расстегнул первую пуговицу.       Наён вздрогнула всем телом, как вздрагивает лошадь, когда на неё впервые надевают узду. Руки её, сжатые в кулаках парней, задрожали, дыхание перехватило, и мир перед глазами поплыл, и она поняла, что сейчас упадёт, потеряет сознание, умрёт — что угодно, только бы не чувствовать этого больше.       В надежде она вцепилась взглядом в Сугана, ища спасения, ища защиты, ища хоть чего-то, что вернуло бы её из этого кошмара в реальность, где она была его, только его, и никто не смел к ней прикасаться.       Но Суган молчал. Смотрел на неё из-под полуопущенных век, и лицо его было спокойным, чужим. Таким чужим, что она вдруг поняла: он не придёт на помощь. Он не остановит. Он сам отдал её. Как отдают игрушку, которая надоела, чтобы посмотреть, что с ней сделают другие.       — Суган… Прошу…, — со слезами на глазах кричала она, дергаясь в железных тисках мужских рук.       Мунги расстегнул ещё несколько пуговиц. Пальцы его скользнули по её шее, открывая кожу, бледную, с ещё не сошедшими синяками. Следами его рук. Наён слышала, как кто-то присвистнул восхищённо и предвкушающе. Она не разобрала, кто. Не могла оторвать взгляда от лица Сугана, который смотрел на неё и не вмешивался.       — Ничего себе, — протянул Мунги, и его пальцы коснулись одного из синяков, чуть надавили, заставляя её зашипеть от боли. — Суган, ты с ней жёстко.       — Не надо! Пожалуйста!       Наён повисла на их руках и начала махаться ногами. Мунги тут же схватил её ноги под колени и с гаденькой улыбкой двинулся рукой по бедру, под юбку.       — Смотрите, какая бойкая, — рассмеялся Мунги.       — Суган! — закричала она, и голос её сорвался, превратился в хриплый, отчаянный звук. — Пожалуйста... не позволяй им... я твоя... только твоя...       Она истощено кричала, и слёзы текли по её щекам, капали на пол, на её руки, на чужие пальцы, которые сжимали её ноги, её плечи, её тело.       И вдруг послышалось:       — Отпустите её.       Руки, что держали её, отстранились. Сразу. Одновременно. Наён упала на пол, на колени. Боль вспыхнула в коленях, острая, мгновенная, но она не почувствовала её.       Боясь находиться рядом с ними, Наён поползла по грязному полу вперёд, к Сугану. Она вцепилась в его брюки, прижимаясь к его ногам. Она прижималась к нему, дрожа всем телом, и не могла остановиться. Не могла перестать плакать.       Она сжимала его брюки так, что костяшки побелели, что ногти впивались в ткань, что руки, казалось, вот-вот онемеют. Она боялась, что если отпустит, он снова отдаст её им.       Внезапно она почувствовала его ладонь у себя на макушки и услышала его мягкий довольный смех.       — Убирайтесь, — сказал Суган, и это слово было обращено не к ней.       Дрожа всем телом, Наён услышала, как за её спиной зашевелились. Шаги быстрые. Кто-то что-то сказал — она не разобрала, не хотела разбирать. Дверь открылась, закрылась, и в кабинете стало тихо. Тихо так, что слышно было её дыхание — частое, сбивчивое, испуганное. И его — ровное, спокойное.       Суган выпрямился и, вцепившись ей в руку, дернул верх. Заставил встать, чтобы поволочь к дивану и кинуть её на него.       Он навис над ней. Его лицо было так близко, что она видела каждую чёрточку, каждую тень, каждую искру в его глазах. Она лежала, не двигаясь, не дыша, не смея пошевелиться.       — Запомни этот день. Как ты ползла ко мне на коленях, как умоляла не отдавать тебя, как говорила, что ты — моя. Запомни, потому что в следующий раз, когда захочешь от меня сбежать, вспомни этот день. И подумай, стоит ли. Поняла?       Наён быстро закивала.       Суган усмехнулся тому, насколько она покорна. Его рука двинулась под расстёгнутую рубашку. Наён не дышала. Только смотрела на него, чувствуя, как его пальцы обводят контур её груди, как они дразнят, как они берут то, что всегда было его.       — А теперь ты покажешь, как скучала по мне. И в этот раз будь убедительнее.

***

      Наён пришла домой разбитая.       Руки дрожали, колени подгибались, перед глазами всё плыло, но она шла, не останавливаясь, не включая свет, не позволяя себе упасть. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Секунду постояла так, слушая, как бьётся сердце. Тяжело, надрывно, как будто оно пыталось вырваться из груди, убежать, спрятаться, забыть.       Она не включила свет. Не подошла к зеркалу. Не хотела видеть своё отражение. Она не хотела видеть ту, кто стоял на коленях посреди кабинета, кто полз к нему по полу, кто умолял не отдавать её другим. Не хотела видеть ту, кто потом, на диване, доказывала, как скучала.       Наён подошла к кровати, села на край, уставилась в пол. Руки её бессильно упали на колени, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но она не чувствовала боли.       Она не чувствовала ничего. Только пустоту.       И вдруг взгляд её упал на тумбочку.       Там, на краю, стояла банка со снотворным. Она принимала их, чтобы наконец высыпаться.       Она взяла банку и покрутила её между пальцами, чувствуя, как таблетки внутри тихо пересыпаются, звенят, обещают покой. Она открыла крышку.       Таблетки были белыми, маленькими, безобидными на вид. Она высыпала несколько на ладонь, посмотрела на них. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Она не считала. Не хотела считать. Она смотрела на них, и в голове было пусто. Впервые за долгое время — пусто. Ни его голоса, ни её страха, ни боли, ни унижения, ни той отчаянной, безумной надежды, которая заставляла её возвращаться к нему снова и снова. Только тишина и эти маленькие, белые таблетки на её ладони.       Наён поднесла их ко рту. Она глотала их, чувствуя, как они царапают горло, и плакала.       Она хочет, чтобы он перестал её хотеть. Ведь мёртвых не хотят. Мёртвых оставляют в покое. Мёртвые свободны. Она так хотела быть свободной.       Таблетки кончились. Ладонь была пуста, только белая пыльца осталась на коже, как напоминание о том, что только что было. Наён смотрела на пустую руку, чувствуя, как горло сжимается, как желудок принимает то, что нельзя уже вернуть, как мир вокруг начинает меняться. Становиться мягче, расплывчатее, тише.       Наён отбросила банку. Пластик глухо стукнулся о пол, покатился, ударился о ножку кровати и замер. Она смотрела на него, и ей казалось, что прошла целая вечность, хотя прошло всего несколько секунд. Она легла на пол, прямо на рассыпанные таблетки, которые хрустели под её спиной. Она смотрела в потолок, на котором играли тени от уличных фонарей, и чувствовала, как тяжелеют веки, как тело становится лёгким, невесомым, как где-то внутри, на самом дне, тот самый огонёк, который она носила в себе все эти месяцы, который заставлял её цепляться за жизнь даже тогда, когда жизнь была болью, — этот огонёк начал угасать.       Она не боролась с ним. Не пыталась разжечь снова. Она просто смотрела, как он мерцает в последний раз, как теплится, как гаснет. И в этом угасании было что-то правильное. Что-то, что она заслужила.       Столько раз она могла уйти. Столько раз она должна была умереть. И вот теперь, когда таблетки сделали своё дело, когда мир начал исчезать, когда пустота внутри стала такой огромной, что поглотила всё, она наконец-то почувствовала облегчение.       Наверное, впервые за столько времени.