В клетке

      Наён очнулась не от звука, не от света, не от боли. Она очнулась от тишины.       Первое, что она увидела, — белый потолок. Над Наён висела прозрачная трубка, из которой капала прозрачная жидкость, и капли падали медленно, размеренно.       Потом пришёл запах. Лекарств, антисептиков, чего-то остро-сладкого, перебивающего всё остальное.       Она попыталась пошевелиться, и тело отозвалось тупой, разлитой болью, которая жила не в одном месте, а везде — в мышцах, в суставах, в костях, в том месте, где должна была быть душа. Голова была тяжёлой, как камень, и в ней, где-то глубоко, пульсировала тошнота, которая подкатывала к горлу, но не могла вырваться наружу.       Она лежала, смотрела в белый потолок, и не знала, где находится. Не знала, что случилось. Не знала, почему она здесь.       А потом она вспомнила.       Белая банка на тумбочке. Синяя наклейка. Таблетки на ладони. Она глотала их одну за другой, и слёзы текли по щекам. Она хотела, чтобы всё поскорее закончилось.       Дверь открылась тихо и в палату вошла медсестра. Женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом, в белом халате, с шапочкой, из-под которой выбивались седые пряди. Она увидела, что Наён смотрит на неё.       — Очнулась, — сказала она.       Наён попыталась что-то сказать, но язык прилип к нёбу.       — Тише, тише, — сказала медсестра, видя её попытку заговорить. — Всё хорошо. Ты в больнице. Тебя промыли, ты вне опасности. Будешь жить.       Будешь жить. Она не знала, рада этому или нет.       — Мама... — прошептала она, и голос её был хриплым. — Где мама?       — Она здесь. Была здесь всю ночь. Всю ночь, девочка. У тебя есть люди, которые тебя любят, так что больше так не делай, — спокойно проговорила медсестра.       Наён не ответила. Не могла. В горле стоял сухой комок.       Медсестра выдержала её взгляд. Не отвела глаз. Не сделала вид, что не заметила. Она смотрела на неё, и в её глазах не было той сладкой, липкой фальши, которой кормят умирающих, чтобы им было легче.       — Я позову её.       И меньше чем за минуту — Наён не успела даже перевести дыхание — мама вбежала в палату и кинулась к постели дочери.       — Наён, моя хорошая… — задыхаясь от слёз, она взяла её за слабую руку, — моя девочка… зачем ты так с собой…       Она не договорила. Кончились все слова, которые есть в человеческом языке.       — Мама, я больше так не буду.       Наён всегда так говорила в детстве. После каждой провинности, после каждого разбитого стакана, после каждого «нечаянно».       Мать, услышав эти слова, вдруг перестала плакать. Не потому, что слёзы кончились — они никогда не кончаются, когда речь идёт о своём ребёнке.       Потому, что память, та самая, материнская, которая хранит всё, вдруг перенесла её в другое время, где эти же слова значили не смерть, а детским обещанием, которое можно простить, потому что дети — они дети, и их вина всегда невелика, и их раскаяние всегда искренне, даже если завтра они забудут о нём и сделают то же самое.

***

      Ближе к вечеру её навестил Хёну. Оказывается, это он застал её лежащей на полу и немедленно позвонил маме, растерялся ведь. А та позвонила в скорую. И Наён увезли.       Он был очень рад видеть её, сжимая её руку, хотя прикосновения не выносил. И Наён почувствовала вину перед ним. Она чуть не лишила его родной сестры.       — Прости меня, — прошептала она, и голос её был таким слабым, что Хёну, который слышал не очень хорошо, наклонился ближе, чтобы разобрать слова. — Прости, Хёну. Я не хотела… Я не думала…       Хёну молчал. Он не умел говорить о таком. Он вообще не умел говорить о сложном — слова путались, застревали, выходили не теми, какими хотел. Но он продолжал держать её за руку.       Спустя несколько дней её навестила Сора. Она заметила её отсутствие в школе. Сначала она не придала этому значения. Мало ли почему человек не пришёл в школу? Заболел, проспал. Но прошёл день, другой, третий — и Наён не появлялась. И Сора расспросила об этом Хёну и он всё честно выдал.       Сейчас Сора не задавала лишних вопросов ей, понимая, как подруге сейчас тяжело морально, раз она такое совершила. Они поговорили. Легко, буднично, будто между не было пропасти, какая образовалась, когда Сора узнала об отношениях Наён и Сугана.        Когда Сора уходила — уже в дверях, обернувшись, — она сказала:       — Я завтра приду. Хорошо?       Наён кивнула.       — Хорошо. Приходи.       Дверь закрылась. В палате стало тихо.       Ближе к ночи, когда часы приёма давно кончились и больница погрузилась в полумрак — в палату Наён пришёл Суган.       Она не слышала шагов. Она лишь увидела тень в стекле двери. Тишина стала другой, не той, которая была минуту назад, убаюкивающей, а той, какая бывает перед грозой, когда всё замирает, когда птицы замолкают.       И из этого полумрака, из этой зыбкой, текучей темноты, медленно, как видение, как сама смерть, которая пришла посмотреть на свою несостоявшуюся добычу, выплыл он.       Наён на мгновение показалось, будто она спит, будто это сон, один из тех страшных снов, от которых просыпаешься в холодном поту и долго не можешь понять, где ты, что с тобой, и почему сердце колотится так, будто хочет выскочить из груди. Но это был не сон.       — Думал, ты наконец сделала что-то по-настоящему смелое. А ты — нет. Жива, — протянул Суган и опёрся руками об изножье больничной койки. Железо жалобно скрипнуло под его тяжестью. — Живучая, как таракан.       Наён знала, что должна дрожать. Она знала, что должна молить, плакать, просить, чтобы он ушёл, чтобы оставил её, чтобы забыл о ней.       Но она не боялась. Или боялась, но не так, как раньше. Снотворные будто притупили страх.       — Зачем ты пришёл? — спросила она.       Наён не узнавала своего голоса. Он был не её — не той, прежней, которая умерла в тот вечер.       — Затем чтобы увидеть, какая ты всё-таки размазня.       — Посмотрел? — спросила она.       — Да, даже противно смотреть. Жалкое зрелище, блять.       Суган стоял, опёршись об изножье койки, и смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах, в этих чёрных, пустых, ничего не выражающих глазах, не было ни жалости, ни злости, ни даже того холодного любопытства, с которым он обычно рассматривал её, когда хотел понять, какую ещё боль она может вынести. Была только скука. Та самая, смертная, всепоглощающая скука человека, который видел всё, пробовал всё, брал всё, и ничто уже не может его удивить, задеть, заставить чувствовать.       — Ты даже сдохнуть нормально не можешь, — продолжал Суган, и голос его стал тише, но от этой тишины стало ещё страшнее, потому что в ней слышалось то, что страшнее крика, — то, что называют абсолютным, бесповоротным, окончательным презрением. — Решила нажраться таблеток, как тупая школьница из дешёвой дорамы. Думала, я прилечу, буду рыдать над твоим трупом, убиваться, что довёл тебя до такого?       Он говорил, и она слушала. Не плакала, не кричала, не просила остановиться. Она лежала на белой больничной простыне и слушала, как человек, которого она боялась больше смерти, глумится над её смертью.       — Нет, — сказала она шёпотом, но в этом шёпоте было что-то твёрдое, что-то несгибаемое, что-то такое, что Суган, привыкший к её покорности, не узнавал. — Я не думала, что ты придёшь плакать. Я думала, ты не придёшь вообще.       — Нахуй эти таблетки. Надо было использовать лезвие, чтобы наверняка. Но ты, похоже, боишься себе хоть немного боли причинить. Потому что ты ссыкуха. Увы, бля, может быть, я даже всплакнул на твоих похоронах. Так, ради приличия.       Суган изощрённо улыбнулся. С чувством полного, абсолютного превосходства, которое не нуждается в доказательствах.       — А потом, — продолжал он, и голос его становился всё тише, всё опаснее, — я пошёл бы домой. Заебался бы на этих похоронах, честно говоря. Вся эта хуйня с венками, с этими долбаными речами про «светлая память» и «она была хорошим человеком» — это ж пиздец как утомляет. Заказал бы пиццу. С пепперони и сыром, как я люблю. Включил бы какую-нибудь хуйню по телику — может, футбол, может, порнуху, хер его знает. И жил бы дальше. В кайф. Потому что ты — никто, — сказал он, и каждое слово его было как плевок в душу. — Ты была никем, ты останешься никем. И твоя смерть, блядь, нихуя не изменит. Миру насрать, есть ты или тебя нет.       Суган выпрямился, оттолкнулся от изножья кровати, засунул руки в карманы куртки и посмотрел на неё сверху вниз, так, как смотрят на прилипшую грязь на ботинке, которое надо стряхнуть, но лень наклоняться, потому что оно само отвалится через пару шагов.       — Так что лежи здесь, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу, и голос его был таким же равнодушным, как будто он говорил о погоде, — лечи свои тараканьи мозги. А я пошёл. Мне ещё пиццу заказать, пока эта долбаная доставка не закрылась. И если соберёшься подохнуть в следующий раз — делай это нормально, — Суган хотел уйти, но вдруг прежде, чем покинуть палату, кинул: — Только не смей обвинять меня в своей смерти. Я не виноват, что ты такая слабачка.       Смотря ему вслед, Наён сжала в одеяло в руках. Она помнила его дьявольски-чёрные глаза и осознала. Она чуть не покончила с собой из-за этого конченного человека. Чуть не лишила свою мать дочери, а брата — сестры.       А он даже не стоит волоса на её голове. Не стоит тех слёз, которые пролила. Жалкий, пустой, никчёмный человек, который не умеет любить, не умеет заботиться, не умеет быть счастливым и поэтому вынужден ломать других, чтобы чувствовать свою власть, свою силу, свою значимость.       Та Наён, которая лежала на полу среди разбросанных таблеток, смотрела в потолок и молила о смерти, — та Наён была слепой. Она думала лишь о своей жертве. О том, как ей больно. Тем самым дала ему слишком много власти над своей жизнью. Которая чуть не прервалась по глупости.

***

      Прошло две недели. Наён наконец оправилась и вернулась в школу.       Она чувствовала, как одноклассники смотрят на неё — кто с любопытством, кто с равнодушием, кто с той особенной, притворной заботой, какая бывает у людей, которым всё равно, но которые хотят казаться хорошими. Она чувствовала, как учителя делают вид, что ничего не произошло, — не спрашивают, не лезут в душу, не пытаются понять, потому что так проще, каждый занят своей жизнью, своими заботами.       — Наён, может посидим после уроков у меня? — спросила Сора, сидя за соседней партой.       — После уроков никак. Мне же Хёну кормить надо, он раньше освобождается.       — Раньше?       — Да, мама всё-таки перевела его в другую школу. У них там часов занятий меньше, чем у нас.       — Эх, повезло, — сказала Сора, но потом осознала, что сказала. — Ой, я не то…       — Да, ничего страшного, — сказала Наён, и голос её был мягким, как у человека, который уже перестал обижаться на мир за его несправедливость и просто принимает его таким, какой он есть, — всё хорошо. Я зайду к тебе вечером.       Сора кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на облегчение.       После уроков Наён поспешила домой, но по пути, вспомнив, что дома закончились рис и овощи, заглянула в продуктовый магазин на углу. Шагая по одному из отделов, она услышала:       — Вот и наша потеряшка.       Наён не сразу осознала, что обращались именно к ней, и, подняв глаза, увидела перед собой знакомое лицо.       Хван. Тот самый, который учил её боксу.       Он стоял перед ней, засунув руки в карманы джинсов, в простой синей толстовке, с лёгкой улыбкой на губах.       — Ты куда потерялась? — поинтересовался он.       — Я решила, что бокс это не моё.       Она стыдливо опустила глаза. Смотрела на пачку риса в своих руках. Не на Хвана. Боялась увидеть в его глазах разочарования.       — Жаль, — как-то живо произнёс он. — Я из-за тебя на ящик пива попал.       Наён подняла глаза. Впервые за этот разговор — посмотрела на него прямо, не отводя взгляда.       — В смысле?       Хван усмехнулся коротко, той усмешкой, которая появляется, когда вспоминаешь что-то забавное.       — Так мы тогда поспорили с ребятами, — сказал он, и в голосе его появилась та лёгкая, шутливая нотка, которую Наён помнила по тренировкам, когда он показывал ей, как бить по груше, и говорил: «Не бойся, она не укусит». — Я поставил на то, что ты продержишься дольше.       — Прости.       — Да ладно тебя. Мы потом все вместе этот ящик и выпили, — рассказал Хван. — Но если чё, передумаешь — приходи. Позанимаемся.       Наён неловко кивнула. Кивок вышел таким, каким кивают, когда боятся пообещать.       — А ты чё тут? — спросил он. — Живёшь недалеко?       — Да, тут пару шагов. А ты? Ты тоже рядом живёшь?       — Я – нет. Я к другу пришёл, вот заскочил за хавкой, — и показал корзину, где лежал пачки рамёна и газировки, какая-то мелочь вроде чипсов.       Позже они расплатились за свои покупки. Хван подождал её и предложил донести её пакеты до дома.       — Давай помогу. Провожу тебя. Ты сказала — тут пару шагов.       По пути они говорили о всякой ерунде.       Хван рассказывал о своих друзьях, о том, как они в прошлые выходные ездили к пруду, хотя уже холодно, и кто-то упал в воду, и это было смешно, потому что он вылезал мокрый и злой, а все ржали. Наён слушала, иногда вставляла короткие реплики. Ей больше нравилось слушать, как Хван трещит без умолку.       — Дай мне свой номер, — сказал он и протянул свой смартфон, когда они дошли до её дома.       Просто. Без предисловий. Без этих дурацких «слушай, а не хочешь ли ты…».       Наён слегка опешила, раздумывая, стоит ли. Но всё-таки взяла его телефон и машинально набрала свой номер.

***

      — Он хотя бы красавчик? Покажи его фотку, — не унималась Сора, когда узнала, что Наён переписывается с каким-то парнем.       — Красивый. Поверь на слово, — сказала Наён и села на лавочку, предназначенную для отдыха учеников в холле.       Сора демонстративно насупилась.       Вдруг на смартфон Наён пришло новое сообщение. Она достала телефон и посмотрела на экран. Сообщение от Хвана.       Хван:       Что делаешь в субботу?       Сора подсела ближе, заглядывая в Наёнин телефон через плечо. Та заметила и отстранила телефон.       — Эй! Это нечестно! Покажи!       — Ну, это же личное, — с улыбкой произнесла Наён.       — Ага-ага. Сразу скажи, что вы уже фотками интимного характера обмениваетесь, — фыркнула Сора, но в голосе её уже не было того возмущения, что минуту назад, — только притворная обида, за которой скрывалась радость. Радость за подругу, которая после всего, что пережила, наконец-то улыбается.       — Ещё чего.       Они рассмеялись звонко. Тем смехом, который разгонял тучи и заставлял улыбаться даже тех, кому было не до смеха.       Наён вдруг почувствовала, что жизнь, кажется, налаживается. Потихоньку. По чуть-чуть.       А вот на втором этаже, около стеклянных перил стоял Суган. Он видел, как Наён давилась смехом.       Улыбалась так, как никогда не улыбалась ему. Не той дежурной, испуганной улыбкой, которую она выдавливала из себя, когда он был рядом, чтобы не разозлить его, не спровоцировать на очередной удар, на очередное унижение.       — Глянь-ка, овечка выглядит слишком радостной для той, кто недавно на тот свет собирался, — усмехнулся рядом стоящий Мунги и в голосе его не было ни капли сочувствия, которая могла бы возникнуть у нормального человека при виде того, кто только что вернулся с того света. Только холодное любопытство, как будто он смотрел на насекомое, которое почему-то не сдохло, когда его придавили, и теперь ползёт дальше, вызывая раздражение своим упорством. Он с ожиданием посмотрел на Сугана. — Может, спустим её с небес на землю? Напомним, что жизнь не сахар.       Мунги точно пёс, который ждал от своего хозяина команду «фас».       Сугана бесила счастливая улыбочка Наён. Аж в груди поднималось что-то тёмное, тяжёлое, горячее. Он был уверен, что та ночь, та больница, его слова — всё это добило её, превратило в ту самую размазню, которой он её назвал. Он ждал, что она будет ходить с опущенной головой, бояться поднять глаза, вздрагивать от каждого шороха. Он думал, что она сломалась, но нет, игрушка, которую он считал хрупкой, разбитой, уничтоженной, оказалась гибче, чем он думал.       — Действуй, — сказал Суган тихо, но Мунги, который стоял рядом, услышал.       Мунги довольно оскалился — тот самый оскал, который появлялся на его лице, когда он чувствовал, что сейчас будет веселье.       — Сделаем, — бросил он, отходя от перил, и в голосе его слышалось предвкушение.