В клетке

      Наён не помнила, в какой момент ей пришла эта идея. Она медленно вызревала где-то в глубине сознания, как опухоль, а однажды утром просто проснулась вместе с ней, пульсирующей в висках, жгучей, неотвязной.       Стократ идиотская. Но она больше не знала, как отвязаться от Сугана.       Все методы были испробованы. Покорность не работала, он только зверел от её безропотности. Сопротивление не работало, он ломал его с какой-то извращённой радостью, превращая каждый бунт в ещё более изощрённое унижение. Также он запретил ей ходить на бокс.       Она задыхалась. В прямом смысле. Ночью просыпалась от того, что не могла вдохнуть. Казалось, его пальцы всё ещё сжимают горло. Днём ловила себя на том, что смотрит на острые углы столов и прикидывает, хватит ли скорости, чтобы разбить голову насмерть.       А потом увидела её.       Мина.       Та самая волейболистка с «зачётными сиськами».       Наён смотрела на неё через всю столовую и чувствовала, как в груди разрастается что-то холодное и очень, очень злое.       Мина хотела Сугана. Мина была готова на всё, чтобы заполучить его в постель. Мина была красивой, уверенной, смелой, той, кого Суган назвал бы «достойной».       А Наён хотела только одного: чтобы он исчез из её жизни.       Идея пришла внезапно, как удар под дых. Простая, как всё гениальное. Чудовищная, как всё, к чему прикасался Суган.       Пусть она его получит.       Пусть Мина станет его новой игрушкой. Пусть Мина узнает, каково это, когда его руки сжимаются на горле. Пусть Мина почувствует на себе его грубую и унизительную «любовь». А Наён просто исчезнет с радаров. Станет неинтересной и ненужной.       Наён больше не могла думать о чужой совести. Её собственная давно сдохла где-то между раздевалкой и бильярдным столом.       Она долго выжидала момент. Следила за Миной в коридорах. Узнала, что в столовой та всегда отходит от своих подруг — купить клубничное молоко, которое обожала.       Идеальный момент.       Сегодня, когда Мина отделилась от своей вечно хохочущей свиты и направилась к автомату с напитками, Наён бесшумно скользнула следом.       — Мина, — позвала она тихо, когда та уже протянула руку к заветной кнопке.       Волейболистка обернулась. Красивое, холёное лицо с идеальным макияжем. Удивление мелькнуло в глазах, быстро сменившись узнаванием и лёгкой брезгливостью.       — Чего тебе? — спросила Мина холодно, даже не потрудившись скрыть презрение.       — Тебе же нравится Суган?       Наён решила не тянуть и спросить прямо.       Мина впилась в неё взглядом. Она не понимала, к чему этот вопрос. К чему эта тощая, забитая подстилка, которую симпатичный ей парень трахает, вдруг подходит к ней и спрашивает о её симпатиях.       — Ты чего? — выдохнула Мина. — С ума сошла?       Она отступила на шаг, но не отстранилась, скорее приняла боевую стойку. Руки скрестила на груди, подбородок вздёрнула. Теперь перед Наён стояла не просто красивая девочка, покупающая клубничное молоко. Перед ней стояла хищница. Помельче Сугана, но всё же из той же породы.       — Допустим, — процедила Мина, растягивая слова, — даже если так. Тебе-то какое дело?       Она оглядела Наён с ног до головы откровенно, с вызовом.       — Ты что, пришла предупредить меня? Типа «не подходи к моему парню»?       Она усмехнулась коротко и зло.       Наён выдержала паузу и собрала всю волю в кулак, чтобы не отвести взгляд.       — Я могу тебе помочь, — сказала она. — Помочь тебе заполучить его.       Усмешка сползла с лица Мины, сменившись сначала недоверием, потом — жадным любопытством. Она смотрела на Наён так, будто перед ней внезапно открылась дверь в комнату, куда её никогда не пускали.       — Ты… — начала она и осеклась. — Ты серьёзно?       Наён кивнула.       — Вполне, — сказала Наён и протянула свой телефон. — Мы собираемся в эту субботу в боулинг. Дай свой номер, и я скину время и адрес.       Мина смотрела на телефон, как на ядовитую змею. Коснуться страшно. Не коснуться ещё страшнее, потому что тогда уползёт, и шанс исчезнет навсегда.       — Вы? — переспросила она, цепляясь за детали. — Ты и он? Или... вся компания?       — Вся компания, — ровно ответила Наён. — Он будет там. Я скажу, что пригласила подругу. Ты заявишься туда и попытаешься привлечь его внимание. Я не буду препятствовать.       Мина усмехнулась, но теперь усмешка вышла другой. Не злой, не презрительной. Заговорщицкой.       — Ты, я смотрю, всё продумала, — сказала она, беря телефон из рук Наён. — Но если это подстава...       — Это не подстава, — перебила Наён. — Я хочу, чтобы у вас всё сложилось. Правда.       Наён забрала обратно свой телефон и только направилась прочь, как её остановил голос Мины:       — Эй! А ты правда готова его так просто отдать?       — Он никогда не был моим, — сказала она и пошла дальше.

***

      Грохот шаров, разбивающих кегли, перемешивался с ритмичным поп-хитом, долбящим из динамиков. Пахло попкорном, разлитым пивом и чьим-то сладким парфюмом, слишком приторным, чтобы быть настоящим. Разноцветные лампы под потолком лениво вращались, окрашивая всё вокруг в кислотные оттенки — то зелёный, то розовый, то ядовито-жёлтый.       Компания Сугана оккупировала две крайние дорожки и зону отдыха рядом — кожаные диваны тёмно-бордового цвета, низкие столики, заставленные бутылками и стаканами. Парни уже были навеселе. Кто-то пил пиво прямо из горла, кто-то мешал что-то покрепче с колой. Девушки сидели и что-то обсуждали.       Суган сидел в центре дивана, развалившись, как король на троне. Ноги широко расставлены, в руке стакан с чем-то янтарным, лёд тихо позвякивал. Сидящая подле него Наён наблюдала, как часто он прикладывался к стакану, надеясь, что не допьётся до агрессии. Как тогда.       — Чего вылупилась? — его голос прорезал шум, заставив её вздрогнуть и судорожно отвести взгляд.       — Просто смотрю, — пролепетала она, чувствуя себя абсолютно голой.       Сегодня на ней не было привычной брони в виде обычной одежды подростка. Суган лично отобрал это платье, короткое и облегающее, от которого по коже шел мороз.       Его ладонь, горячая и тяжелая, легла на её колено, мгновенно выжигая клеймо собственности.       — Хочешь, чтобы я тебя развлёк?       Его пальцы, не знающие отказа, медленно поползли вверх, бесцеремонно забираясь под тонкую ткань подола. Наён перестала дышать, чувствуя, как сердце заходится в горле.       — А ты сегодня ничего, — сказал он, оглядывая её с ног до головы. Взгляд задержался на открытых ногах, на вырезе платья. — Даже красивая. Надо чаще тебя так выгуливать.       Он сжал её бедро чуть сильнее, чем требовалось для ласки.       И вдруг среди пёстрой толпы, среди грохота шаров и ритмичной музыки, возникла она.       Мина.       Высокая, статная, в облегающем топе, подчёркивающем каждую линию её спортивной фигуры. Волосы уложены локонами, макияж вечерний, но не вульгарный. Она стояла у входа, оглядывая зал, и свет неоновых ламп выхватывал её.       Наён ожила.       В одно мгновение. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и в мёртвое тело вдохнули жизнь. Она выпрямилась на диване, расправила плечи, впервые за весь вечер перестав вжиматься в спинку. Рука сама взметнулась вверх, помахала над головой, привлекая внимание.       Суган замер. Его пальцы, только что ползущие вверх по её бедру, остановились. Он поднял голову, проследил за её взглядом.       И увидел её.       Мина заметила Наён, затем компанию и в итоге Сугана. На её губах расцвела та самая уверенная и чуть вызывающая улыбка.       Она плавно, покачивая бёдрами, направилась к ним.       Суган смотрел на приближающуюся Мину. Смотрел, как она идёт, как двигаются её бёдра под облегающей юбкой, как улыбаются её губы. И что-то в его взгляде менялось.       Наён чувствовала это каждой клеткой. Как ослабевает хватка его пальцев. Его внимание перетекает с неё на ту, другую. Он, сам того не замечая, отпускает её. Пока только взглядом, но это уже было началом.       — Это Мина, — сказала Наён. — Я позволила себе пригласить её.       Было видно, что Суган узнал Мину.       — И как давно вы знакомы? — поинтересовался он.       Вопрос прозвучал небрежно, но Наён знала этот тон. За ним всегда стояло больше, чем казалось. Он искал подвох.       — Недавно, — спокойно ответила она. — Мина очень классная. Я подумала, что ей будет интересно в нашей компании.       Она не врала. Почти. Интересно Мине будет точно, только интерес этот был совсем не того свойства, о котором она говорила вслух.       Мина, почувствовав, что момент настал, шагнула вперёд и очаровательно улыбнулась Сугану.       — Привет, — сказала девушка, чуть склонив голову. Волосы скользнули по плечу, открывая длинную шею. — Давно не виделись.       — Виделись? — Суган приподнял бровь, но в глазах мелькнул интерес. Он явно пытался вспомнить.       — В школе, — усмехнулась Мина. — Я в волейбольной команде. Ты иногда мимо спортзала проходишь. Ну, или твои друзья заглядывают на наши тренировки. Смотреть.       Последнее слово прозвучало с лёгкой, игривой дерзостью. С намёком на то, что она знает, как на неё смотрят. И ей это нравится.       Суган усмехнулся. Усмешка вышла короткой, но в ней уже не было той скуки, с какой он разглядывал Наён минуту назад.       — Смотреть есть на что, — сказал Суган, и в голосе его появилась та самая опасная интонация, которую Наён так хорошо знала. Но сейчас эта интонация предназначалась не ей.       Мина рассмеялась мелодично, как колокольчик. И Наён вдруг поняла: она смотрит спектакль. Искусный, продуманный, разыгранный по нотам. Мина умела это делать. Умела нравиться.       — Присоединяйся, — Суган махнул рукой на диван, и его ладонь, всё это время лежавшая на бедре Наён, наконец исчезла. Убралась, освобождая пространство.       Наён выдохнула, но так тихо, чтобы никто не заметил.       Мина скользнула на диван. Не рядом с Наён, а с другой стороны, ближе к Сугану.       Суган смотрел на неё. И в этом взгляде уже не было места для Наён.       Они говорили не о чём. Наён сидела молча, вцепившись в стакан с коктейлем, и смотрела на них. Со стороны. Как зритель в первом ряду.       Потом Мина выдала:       — Я не прочь поиграть, — её рука опустилась на предплечье Сугана, привлекая его внимание, которого и так было много. Жест был таким естественным, без доли смущения, будто они знали друг друга сто лет. — Составишь мне компанию?       Суган перевёл взгляд на её руку. Медленно, очень медленно. А потом поднял глаза на её лицо.       — Пойдём.       Он встал, и Мина поднялась следом, не убирая руки. Суган бросил короткий взгляд на Наён — мельком, как смотрят на предмет мебели, проверяя, на месте ли он, — и развернулся к дорожкам.       Наён смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то странное. Это должно было радовать, ведь её план потихоньку начал сбываться. Она сама привела сюда Мину, подставила её под удар и теперь надеялась, что Суган переключится.       Но сейчас, глядя на то, как его рука ложится на талию Мины, как он смотрит на неё с тем самым голодным, опасным блеском, который Наён видела столько раз, направленным на себя, она вдруг почувствовала что-то другое. Что-то, чему не было названия.       Или было. Но она боялась его произносить даже мысленно.       Но Мина не становилась жертвой.       Мина становилась для него полноценным человеком.       Той, с кем интересно. Той, кто умеет смеяться так, что он смеётся в ответ. Той, с кем можно просто играть в боулинг, разговаривать, флиртовать. Без боли, без унижений, без всего того кошмара, который составлял суть их с Наён отношений. Если и будет её грубо трахать, ей это ещё и понравится.       Наён допила свой алкогольный коктейль. Суган заказал ей, чтобы она расслабилась. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, как мышцы понемногу отпускает этот вечный спазм, в котором они жили последние месяцы.       Теперь стакан опустел. Лед таял на дне, разбавляя остатки сладкой жидкости.       Хотелось выпить ещё. Алкоголь делал её тело легче. Притуплял боль. Заставлял мир вокруг расплываться в мягкую, менее враждебную картинку. Но без Сугана ей точно не продадут.       Она опустила взгляд и увидела стакан Сугана. Полный. С янтарной жидкостью и тающими кубиками льда.       Осмелилась его взять и сделать глоток. Всё равно не заметит, его внимание приковано к Мине.       Горький алкоголь обжёг горло.       Не сладкая девчачья дрянь, которую он заказал ей. Настоящий виски, крепкий, терпкий, обжигающий пищевод огнём. Наён зажмурилась на секунду, чувствуя, как по телу разливается волна жара.       Мина рассмеялась, кокетливо проведя по груди Сугана. А тот то и дело кидал взгляд на вырез топа.       Осмелившись, Наён сделала ещё глоток.       Виски плеснул в стакане, лёд звякнул о стенки. Горло обожгло сильнее, но она уже не чувствовала вкуса. Только тепло, растекающееся по телу, притупляющее края, делающее мир чуть менее острым.       Мина сделала бросок, который оказался удачным. Она взвизгнула, кинулась на шею Сугана, а тот сыто усмехнулся. Положил руку ей ниже поясницы, притянул к себе, что-то шепнул на ухо.       Наён смотрела на них сквозь мутную пелену, застилающую глаза. То ли от алкоголя, то ли от чего-то другого.       Алкоголь в какой-то момент перестал приносить лёгкость.       Голова тяжелела с каждой минутой. Виски, который она пила из стакана Сугана, смешивался с приторным коктейлем, выпитым раньше, и эта гремучая смесь медленно, но верно делала своё дело. Мир вокруг подрагивал, расплывался по краям, звуки долетали будто сквозь толщу воды.       Она смотрела, как рука Сугана заправляет прядь волос ей за ухо, как она улыбается ему снизу вверх, и внутри, под рёбрами, что-то сжималось в тугой, болезненный узел. Воздуха вдруг стало слишком мало.       Наён попыталась вдохнуть глубже, но лёгкие отказались подчиняться. Комната качнулась перед глазами — раз, другой. Яркие огни боулинга расплылись в цветные пятна, смешались с грохотом шаров и чьими-то голосами в одну тошнотворную какофонию.       Желудок болезненно сжался.       Наён зажала рот ладонью, чувствуя, как к горлу подкатывает горячая, кислая волна.       Она вскочила с дивана резко, ударившись коленом о край столика.       Ноги заплетались. Каблуки — чёртовы каблуки, которые Суган заставил её надеть к этому чёртову платью, — скользили по полу, подворачивались, норовя отправить её лицом вниз прямо посреди зала. Она врезалась плечом в какого-то парня, не извинилась, побежала дальше.       Она влетела в дверь с табличкой, даже не разглядев, женский туалет там или мужской. Кабинка. Первая попавшаяся кабинка. Дверца захлопнулась за спиной, щёлкнул хлипкий замок, и Наён рухнула на колени перед унитазом.       Её вывернуло.       Кислый, горький поток вырвался наружу, обжигая горло, нос, пищевод. Её трясло, выкручивало наизнанку, лоб покрылся липким потом.       Она сидела на холодном кафельном полу, обхватив унитаз дрожащими руками, и её рвало снова и снова. Пока в желудке не осталось ничего. Пока спазмы не превратились в сухие, мучительные позывы. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с потом и остатками рвоты на подбородке.       Наён плакала беззвучно, уткнувшись лбом в холодный край унитаза. Ей было плевать на грязь и всевозможные микробы.       Плевать, что это дурацкое, короткое платье наверняка испачкано. Плевать, что волосы разлохматились и липнут к мокрому лицу. Плевать, что кто-то может войти и увидеть её. Жалкую, раздавленную, ползущую по полу общественного туалета.       Внутри не осталось ничего, что могло бы стыдиться.       Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Десять. Вечность.       Вдруг дверь туалета скрипнула.       — Наён, ты здесь?       Женский голос. Знакомый.       Одна из девушек своры Сугана. Та самая, что вечно сидела поближе к Мунги, красила губы и смотрела на всё с пустыми глазами. Кажется, её звали Сола. Или Хана.       Наён промолчала. Шаги остановились прямо перед её дверцей.       — Наён. Я вижу твои туфли.       — Да отъебись ты от меня!       Мат вылетел сам собой. Трудно соблюдать нормы приличия на данный момент.       — Слышь, — недовольно сказала девушка. — Я, конечно, могу отъебаться. Но меня Суган послал тебя искать.       Наён с трудом разогнулась и, открыв замок, вывалилась из кабинки.       — Скажи ему, что я выйду через… пять минут.       Девушка смотрела на неё долго. Очень долго. Потом вдруг пожала плечами, развернулась и пошла к выходу.       Наён подошла к раковине и посмотрела на своё отражение. Тушь вся размазалась, повторяя дорожки слёз. Она умыла лицо холодной водой. Вода стекала по щекам, по подбородку, капала на раковину, но тушь оставалась. Въелась в кожу, застыла, не желала смываться.       Пришлось взять бумажную салфетку.       Наён тёрла лицо с каким-то остервенением, с ненавистью к этому отражению, к этой размазанной маске, которая никак не хотела становиться чистой. Тёрла до красноты, до жжения, до боли. Бумага рвалась, крошилась, оставляя белые ворсинки на мокрой коже.       Салфетка промокла насквозь, почернела от туши. Наён отбросила её в раковину и посмотрела в зеркало снова.       Глубокий вдох. Последний выдох перед тем, как выйти.       Коридор встретил её гулкой полутьмой и далёкими отзвуками музыки из зала. Наён пошла на звук, стараясь ступать ровно, не шататься, не показывать, как её мутит, как дрожат ноги в этих чёртовых каблуках.       Она завернула за угол и врезалась в него. Лбом в его грудь.       Суган стоял прямо перед ней, перекрывая разноцветный свет из боулинга, и смотрел таким взглядом, что у Наён кровь застыла в жилах. Тем самым, который не предвещал ничего хорошего.       Его рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на её запястье мёртвой хваткой до хруста. И рванул.       Наён вскрикнула, споткнулась, едва не упала, но он тащил её за собой, не давая упасть, не давая остановиться, не давая даже вдохнуть. Каблуки отчаянно стучали по полу, она спотыкалась, врезалась плечом в стены, но он не отпускал.       — Суган, — выдохнула она, пытаясь вырвать руку, — пусти, мне больно...       Он даже не обернулся.       Стеклянная дверь боулинга распахнулась и закрылась, ударив Наён по плечу. Ночной воздух — такой чистый после спёртой духоты зала — ударил в лицо, но она не успела насладиться. Суган тащил её дальше, через парковку, мимо чужих машин, к своей.       Он открыл дверцу машины и запихнул её внутрь.       Наён влетела на заднее сиденье, больно ударившись коленом о край, и замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Дверь захлопнулась.       Суган обошёл машину, сел за руль. Двигатель взревел.       Он даже не взглянул на неё. Просто вдавил педаль газа в пол, и машина рванула с места, вжимая Наён в спинку сиденья.       Внутри было тихо. Только его тяжёлое дыхание и её собственное сердцебиение, гулкое, отчаянное.       Наён смотрела в окно на мелькающие огни ночного города и не знала, что будет через минуту. Через час. Этой ночью.       Они приехали на парковку. Дальше всё слилось в рваную, тошнотворную карусель. Наён мало что помнила, как её грубо затолкал в лифт, как они добрались до его квартиры.       Сугану похоже надоело, что её штормит из стороны в сторону. Одним движением он перекинул её через плечо и отнёс в пропитанную запахом его одеколона спальню, небрежно скинул на матрас. Пружины жалобно скрипнули под тяжестью её падения.       Его руки грубо стянули её платье и трусы. Пока он возился с ремнём, услышал снизу:       — Как же я тебя ненавижу.        Суган наклонился. Его лицо оказалось в опасной близости, с проступившими на скулах желваками. В глазах бездна, в которой не было ничего человеческого.       — Чё ты там тявкнула?       Совсем голая беззащитная, но с высоко поднятой головой, Наён смотрела в его глаза и не могла отвести взгляд. Губы дрожали, но где-то глубоко внутри, на самом дне пустоты, вдруг вспыхнул тот самый злой маленький огонёк.       — Ненавижу, — выдохнула она ему в лицо, чувствуя тепло его дыхания на своей коже. — Ты ублюдок.       — Сука, ты же сейчас пожалеешь, — сказал он с наклоном головы, словно рассматривал диковинную зверушку. В этом голосе было столько обещания боли, что у нормального человека подкосились бы колени.       Но алкоголь в крови Наён выжег весь инстинкт самосохранения, оставив лишь голую ярость.       — Что ты сделаешь со мной такого, чего уже не делал? Побьёшь? Трахнешь? Валяй. Да хоть убей. Мне плевать.       Он схватил её за волосы, подтянул к себе. Смотрел долго на неё. Изучал. Искал точку, где сломать её окончательно. Потом с брезгливостью отшвырнул её голову на подушку.

***

      Наён проснулась, уткнувшись в эту подушку. Шея затекла, всё тело было чужим, тяжёлым, будто её выжали и бросили.       Её разбудил звонок её телефона. Наён заметалась руками по постели, нащупывая вибрирующий корпус.       — Я его сейчас разобью нахуй, если не выключишь, — донёсся сонный, хриплый голос.       Суган лежал рядом. Спиной к ней, уткнувшись лицом в подушку, обнажённый по пояс, одеяло сползло, открывая рельефную спину. Он спал. Рядом. С ней. В одной постели.       Она метнулась, нашарила телефон в складках постели, схватила его дрожащими руками. Нажала отбой, даже не глядя, кто звонил.       Экран погас на секунду, а потом снова вспыхнул. Пропущенный вызов высветился уведомлением.       Мама.       Сердце ухнуло вниз, в живот. Она не ночевала дома и ничего не сказала маме.       Наён испугалась и разблокировала телефон. Экран очнулся на переписке, где она якобы написала маме, что ночует у подруги. Но она ничего вчера не писала.       Кажется.       Наён понимала, что ей надо срочно домой. Она заметалась по комнате в поисках своих вещей, схватила первое, что попалось под руку — вчерашнюю рубашку Сугана, — и накинула на себя, чтобы хоть как-то прикрыть наготу.       Поиски собственной одежды превратились в тихую катастрофу. Она на цыпочках металась по комнате, боясь разбудить его окончательно, но каждое её движение рождало тихий шелест, каждый шаг — предательский скрип пола. Платье нашлось в углу. Некогда элегантное, теперь оно выглядело жалким из-за вырванной с мясом молнии. Вчера его руки слишком грубо стягивали это платье, не церемонясь, не думая о том, что утром ей в этом выходить.       Ещё и трусов не было.       Наён обшарила пол у кровати, заглянула под тумбочку. Она готова была встать на четвереньки и заглянуть под кровать, но...       — Харэ копаться! Раз уж проснулась — дуй на кухню. Пожрать мне сделай.       — Мне надо домой.       — Пожрать мне, говорю, сделай, — Суган перевернулся на спину, потянулся. — А потом, может быть, я подкину тебя до дома. Или не подкину.       Наён до боли сжала губы, подавляя готовые сорваться возражения. Она понимала: сейчас она в ловушке, где правила диктует не она. Опустив голову и стараясь не смотреть в его сторону, она поспешила в ванную, ища спасения за закрытой дверью и в шуме воды.       Похмелье чуть спало.       Голова всё ещё гудела, но уже не так отчаянно. Тошнота отступила, оставив после себя только пустоту.       Она пошла на кухню. На кухне было холодно. Наён ступала босиком по плиточному полу.       Она открыла холодильник. Благо, на этот раз там нашлись яйца и овощи. Она поставила сковороду на плиту, включила конфорку и замерла, глядя, как масло начинает плавиться, растекаться по раскалённому металлу.       Овощи резались ровно. Она заставила руки работать правильно: нож идёт ровно, пальцы поджаты, никакой спешки. Суган не простит ей неровных кусков.       — Чего так долго?       Голос из коридора ударил по спине, и Наён вздрогнула, едва не полоснув себя ножом.       — Уже почти готова, — ответила она, не оборачиваясь.       Суган вошёл на кухню, снова в одних штанах. Она чувствовала его присутствие, давящее, заполняющее собой всё пространство. Он не сказал ни слова, просто прислонился плечом к косяку и смотрел. Она знала этот сканирующий взгляд. Ищущий, к чему придраться.       Суган смотрел, как его рубашка при её мельтешении задирается на её бедрах. Как беззащитно смотрится она в его одежде. Ткань сползала с плеча, открывая синеватый след от пальцев, и Наён, чувствуя его взгляд, машинально поправила ворот, но рубашка тут же съезжала снова, будто сама отказывалась её укрывать.       Наён высыпала овощи на сковороду, они зашипели, масло брызнуло вверх, одна капля попала на руку. Она не вскрикнула. Даже не поморщилась. Только на секунду замерла, чувствуя, как на коже расцветает маленькое, острое пятно боли, а потом продолжила мешать, ровно, размеренно, словно ничего не случилось.       — Сделай мне кофе, — сказал он и сел за стол.       Наён кивнула, хотя он не смотрел на неё. Он уже уставился в экран телефона, пальцы лениво скользили по стеклу.       Она отвернулась к кофемашине. Аппарат тихо загудел, зашипел паром, наполняя кухню горьковатым ароматом кофе. Наён смотрела, как тёмная жидкость стекает в чашку, капля за каплей, и считала. Раз. Два. Три.       Руки всё ещё дрожали, когда она ставила чашку перед ним. Кофе плеснул через край, оставляя на белой столешнице тёмную, быстро расползающуюся лужу.       — Руки убери, — сказал он, не поднимая глаз.       Наён отдёрнула руки и спрятала их за спину. Сжала пальцы в замок так сильно, что ногти впились в кожу. Она смотрела, как он берёт чашку, делает глоток. Кофе, что осталось на дне, капнул на его пресс.       Он раздражённо-медленно отодвинул чашку от губ, с которых остатки слизал языком, и посмотрел вниз.       Прежде, чем он кинет на неё злобный взгляд, Наён схватила бумажные салфетки и поспешно принялась вытирать его. Как только она стёрла кофе и хотела убрать руку, Суган схватил её за запястье. Настолько крепко, что использованные салфетки упали на пол. Пошло ухмыляясь, он дёрнул её руку, приблизив ладонь к паху.       Она чувствовала жар его тела даже через ткань штанов, чувствовала, как её пальцы замерли в миллиметре от того, что она так ненавидела, от того, что он заставлял её принимать снова и снова, от того, что стало мерилом её унижения.       — Ну что же ты замерла? — его голос был низким. Он вкушал её смущение. — Так усердно вытирала. Может, продолжишь?       И тут запахло жареным. Не в переносном, а в прямом смысле.       Наён почувствовала запах жареных овощей.       — Суган, отпусти, — на удивление ровно сказала она. — Иначе твой завтрак будет испорчен.       Суган резко отпустил её, и она метнулась к плите. Добавила к овощам яйца.       Она выключила плиту. Переложила готовую еду на тарелку и поставила перед ним.       — Приятного, — сказала она тем же ровным голосом и села напротив.       Он попробовал. Прожевал и кивнул.       — Сойдёт, — дал оценку он.       Они завтракали в тишине, пока Наён снова не позвонила мама. Ей пришлось сбросить звонок и написать сообщение, что едет домой.       — Кстати, — его голос прозвучал лениво, с той опасной, тягучей интонацией, которая появлялась у него, когда он загонял добычу в угол, не торопясь, смакуя каждый шаг, — а с хуя ли я у тебя записан просто «Суган»?       Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула, сжимая в пальцах край чашки, и смотрел на неё пристально. Как будто этот вопрос был для него не пустым любопытством, а проверкой.       Наён посмотрела на экран телефона и поняла, что контакт мама и Суган стоят рядом. Два человека, которые постоянно ей писали.       — А как надо было? — осторожно спросила она.       Он усмехнулся одними уголками губ.       — Ну не знаю, — протянул Суган, ставя чашку на стол с звенящим стуком. — Может, «мой ёбарь», — он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как её лицо медленно заливает краска. — Или «повелитель». Или «господин».       Напряжённая пауза. Наён сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.       — Шучу, — добавил он после паузы, но в его глазах не было и тени веселья. — Запиши меня как «Мой хозяин». С сердечком в конце.       Наён осталась неподвижной.       — Чё глазеешь? Переименовывай, блять.       Она послушно переименовала его контакт в телефоне, убеждая себя, что это всего лишь контакт в телефоне. Просто набор символов. Он не стоит очередной боли.       — Покажи.       Наён протянула телефон, экраном к нему, и Суган довольно хмыкнул.       — Хорошо. А теперь как хорошая девочка убери посуду.       Наён собирала тарелки и решилась прямо спросить его:       — Это ты написал моей маме, что я у подруги?       — Пришлось, — ответил он лениво, даже не глядя в её сторону. — Мне нахрен надо, чтобы твоя горе-мамаша привела ментов ко мне в квартиру?       Он говорил о её матери так, будто та была мусором под дверью — досадной помехой, не более.       — Я думала, что тебе нестрашна полиция, — буркнула она и, поняв смысл сказанного, пожалела.       Суган сердито сузил глаза. Вцепившись пальцами в стопку тарелок, Наён тут же поспешила к раковине, чтобы помыть посуду.       Она слышала, как он медленно выдохнул. Как скрипнул стул под его весом. Как качнулся воздух — он встал.       Она включила воду. Тарелки в руках тихо звякали, предупреждая, что ещё секунда — и они посыплются, разлетятся осколками, как всё, к чему прикасался Суган. Как она сама.       Она не обернулась. Просто продолжала тереть тарелку губкой, чувствуя, как горят щёки.       А потом его руки легли ей на талию.       Она вздрогнула, замерла. Суган прижался сзади, вплотную. Так, что она ощутила каждую линию его тела через тонкую ткань рубашки. Он уткнулся носом в её затылок, вдохнул, и его дыхание прошлось по шее влажным, обжигающим следом, от которого волосы на затылке встали дыбом, а по позвоночнику скатилась тягучая, липкая дрожь.       Его руки двинулись вверх. Пальцы, грубые и уверенные, скользнули по её рёбрам, сдавили талию, а потом легли на грудь. Сжали. Жестко, вминая мягкую плоть в ладони, чувствуя, как она подаётся под пальцами.       Наён чуть не уронила тарелку. Пальцы дрогнули, фарфор скользнул в мокрых руках, но она удержала — пока что.       — Да, мне плевать на полицию, — прошептал он ей на ухо. Каждое слово отдавалось вибрацией в позвоночнике, спускалось ниже, ниже, собираясь в тугие узлы внизу живота. — Скажи, кто я, блять, для тебя?       Сначала она не поняла, а потом до неё дошло. Контакт в телефоне. То, что он заставил её написать минуту назад.       Она молчала. Язык не поворачивался. Слова застряли в горле, превратились в непроглотимый комок. Она не могла. Не могла произнести это. Не могла сказать это вслух. Не могла дать ему последнее, что у неё ещё оставалось — право называть его по имени, как равного, как человека, а не как...       Его пальцы дразняще очертили затвердевший сосок сквозь ткань рубашки, затем безжалостно ущипнул. С выкрутом, с намерением сделать больно.       Боль вспыхнула в груди, острая, мгновенная, и Наён не сдержала короткого, задыхающегося всхлипа. Тело выгнулось, пальцы разжались, и тарелка, которую она так отчаянно удерживала, полетела в раковину, ударилась о край, раскололась на три неровные части. Звон битого фарфора разнёсся по кухне.       — Рукожопая какая, — прошептал он ей в ухо, и в голосе его звучала маслянистая усмешка. — Посуду бить — дорого. А за всё, что дорого, знаешь, кто платит?       С ужасом она осознала, что лучше бы он нагнул её над раковиной и трахнул. Быстро. Грубо. По-животному. Чтобы это закончилось. Лишь не участвовать в этой грязной игре, где каждый его вопрос — крюк, вонзающийся в плоть, а каждый её ответ — рывок, выдирающий куски.       Она стояла, вцепившись в край раковины, тяжело дыша, чувствуя, как его руки всё ещё лежат на её груди, как его тело всё ещё прижато к её спине, как его дыхание всё ещё обжигает её шею. В раковине, среди мыльной пены и осколков, плавали обломки тарелки. Острые, как лезвия.       Она бы могла взять одно из этих обломков и…       Вторая рука нетерпеливо спустилась по животу вниз. Пальцы прошлись по выступающим рёбрам, надавили так сильно, что она почувствовала, как кости давят на внутренности изнутри, по впалому животу, где мышцы напряглись в ожидании. Ладонь легла на её лобок, пальцы пробежались по холмику, чуть надавили, прощупывая через ткань белья – которого не было.       — О, — довольно протянул он. Это «о» вытекло из его рта вместе с тёплой, влажной струйкой воздуха, которая ударила ей в шею. — Так ты без трусиков. Ждала чего-то? Хотела?       «Я их просто не нашла» — пронёсся ответ в её голове, но она ничего не сказала. Она боялась спугнуть его хорошее настроение.       Она почувствовала это движение раньше, чем осознала. Всем телом, каждой нервной клеткой, каждым миллиметром кожи, которая вдруг стала невыносимо чувствительной. Они двинулись туда, в самую чувствительную складку, влажную, горячую, предательски набухлую. Наён ахнула беззвучно. Рот открылся, но звук не вышел, лёгкие сжались, не впуская воздух. Она дёрнулась рефлекторно, отчаянно, как зверёк, попавший в капкан, но он был готов.       Суган прижал её крепче к столешнице. Бёдра врезались в её ягодицы резким толчком, не оставляя ни миллиметра свободы, ни миллиметра надежды на то, что она может вырваться. Холодный край столешницы вдавился в живот.       — Куда? — шепнул он, касаясь мочки уха, которую прикусил. Зубы сомкнулись на нежной коже и Наён пискнула, точно мышь. — Я не отпускал.       Пальцы двигались быстро и уверенно, точно зная каждую точку на её теле. Он нашёл клитор сразу, безошибочно и начал выписывать круги.        Она чувствовала всё. Слишком много. Каждое прикосновение отдавалось в позвоночнике, в затылке, в каждом нервном окончании, которое он, казалось, держал на кончиках своих пальцев. Она чувствовала, как её тело подчиняется ему. Она чувствовала шершавую кожу пальцев, что без сопротивления проникли внутрь, ногти, который царапал изнутри, задевая самые чувствительные места. Входил до упора, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него, как пульсируют, как просят глубже. Выходил почти полностью, собирая на пальце вязкую, тягучую влагу, которая тянулась за ним прозрачными, липкими нитями, а потом снова входил жёстко, грубо, растягивая.       Она закусила губу, слыша чавкающий, хлюпающий звук каждого его движения.       — Ёбаный рот, — выдохнул он, чувствуя, как она сжимается вокруг его пальца. — Какая ты мокрая. Прямо течёшь.       Его пальцы внутри неё согнулся, надавил на переднюю стенку, и Наён всхлипнула громко, отвратительно, срываясь на скулёж. Её лоб упал на холодный край верхнего шкафчика, и кожа прилипла к матовой поверхности, оставляя следы пота.       — Суган…— простонала она, не в силах сдерживаться.       Он вновь вернулся к клитору и ускорился. Чуть. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы её дыхание сбилось, чтобы колени подогнулись, чтобы мир вокруг рассыпался на миллион осколков, таких же острых, как те, что лежали в раковине, ожидая, когда она соберёт их.       — Скажи, кто я, — потребовал он и пальцы остановились, но надавили, чувствуя, как он пульсирует под подушечкой, как требует интенсивного трения. — И, может быть, я дам тебе кончить.       — Мой... — выдохнула она, и голос её сорвался, превратившись в полустон, полувсхлип. Губы дрожали, слова царапали горло, но она произнесла их, отдавая ему последнее, что у неё оставалось. — Хозяин.       Суган улыбнулся. Улыбка была медленной, самодовольной, влажной — он прижался губами к её коже, чуть выше пульсирующей жилки, и она чувствовала, как уголки его губ поднимаются вверх, как он смакует этот момент, как впитывает её капитуляцию, как наслаждается каждым её дрожащим вздохом.       — Правильно, — прошептал Суган, и наглый язык его коснулся мочки уха. — Хозяин. И ты моя маленькая послушная сучка.       Слово ударило током. Она дёрнулась, но он держал крепко. Его руки — одна на её груди, другая между её бёдер — сомкнулись стальными обручами, не давая двинуться, не давая вырваться, не давая даже вздохнуть свободно.       — Чё? Не нравится слово? — усмехнулся Суган. — А мне по кайфу. Сучка моя.       Суган сжал её грудь сильнее, и боль вспыхнула в соске острой, жгучей искрой, заставив тело выгнуться, а из горла вырваться короткий, задыхающийся стон.       Наён закусила губу, пытаясь сдержать себя. Не дать почувствовать удовольствие настолько, что перед глазами всё плыло, а тело, предавшее её уже столько раз, начинало жить своей, отдельной жизнью. Лишь подчиняться его ритму.       Но Суган видел всё. Он чувствовал каждое её дрожание, каждое сбившееся дыхание, каждую судорогу, пробегающую по её телу. Его пальцы двигались безжалостно, выписывая круги, то ускоряясь, то замедляясь, то надавливая, то едва касаясь, дразня, мучая.       — Давай. Покажи хозяину, как хорошо его сучке.       С тугим узлом внизу живота, с пульсацией, которая разливалась по всему телу, сжимала мышцы, заставляла пальцы ног подгибаться, а спину выгибаться дугой, Наён поняла, что смысла сопротивляться нет. Её жизнь и так боль. Каждый день, каждый час, каждое мгновение. Боль в запястьях, которые он сжимал слишком сильно. Боль в губах, которые он разбивал. Боль в том месте, куда он входил, не спрашивая разрешения. Боль в груди, когда она смотрела, как он флиртует с Миной, как его рука ложится на её талию, как он улыбается ей так, как никогда не улыбался Наён.       Боль — это было единственное, что она знала. Единственное, что она чувствовала. Единственное, что осталось ей от той жизни, которая когда-то была её собственной.       Почему она не может позволить себе минуту удовольствия? Почему она должна быть сильной, когда сила ничего не дала ей, кроме новых ран? В этих безумных, предательских мыслях было что-то освобождающее.       — Суган… Я…       — Кончай уже, — перебил он, и в голосе его зазвучало нетерпение. — А то я сейчас нахуй прекращу.       Тело будто услышало его и начало подгонять к разрядке. Пружина, которая сжималась внутри неё все эти минуты, все эти часы, все эти месяцы, затягивалась до предела, до боли, до того самого звука, который она слышала где-то на грани сознания — звук натянутой струны, готовой лопнуть.       Пружина лопнула. Наён задрожала, чувствуя приятную волну, которая чуть не сшибла её с ног. Хорошо, что Суган держал. Его рука на груди сжалась сильнее, удерживая её, не давая упасть, а пальцы другой руки продолжали двигаться, растягивая агонию, заставляя её содрогаться снова и снова, выжимая из неё последние капли, последние судороги, последние, хлюпающие звуки.       — Ай-яй-яй. Всё-таки не фригидна, — услышала его весёлый шёпот около уха. — Ну, и каково кончать под таким ублюдком, как я?