Развидеть

Тёмного прошлого тёмный отпечаток. Сложно воспринимать личность человека как нечто комплексное, нечто за гранью невыразительных нервных импульсов в посаженном в черепную коробку головном мозге. Трудно принять глубину личности, когда её исходник - сероватая, жирная, сладко пахнущая масса, покрытая тонкими оболочками и рядами бороздок, достаточно глубоких, чтобы просунуть в них кончик линейки. Тяжело вслушиваться в смысл чужих слов, когда они все - продукт движения воздуха между суховатыми, плотными веревками в горле, через глупо хлопающую беззубым ртом, подобно высыхающей на берегу рыбе, голосовую щель. Удары зубов – твердых пластинок, которыми утыканны нижние полукруглые выросты главной кости, смыкания губ - мягких, чувствительных придатков на выходе из безобразной, влажной дыры, оформленной кожными складками между верхним и нижним выростами. Труднее принимать все потаенные и лежащие на поверхности чувства во взглядах, таких многозначащих, говорящих, буквально осыпая тебя знаками внимания, когда их месторождение - упругая, скользкая, склизкая сфера, мячик в углублении, который только и может, что дёргаться туда-сюда, принимать свет снаружи и умываться исторгнутыми бесцветными и безвкусными каплями. Невозможно сопереживать, зная, что внутренний мир - воздушный замок из условностей и гормонов, Невозможно прикасаться, зная, что на слое мертвых обрывков ткани живёт дружное сообщество пыли, грязи, стафилококков и дрожжей, Невозможно слушать уверенное сердцебиение, на деле не более чем изнурительная работа, Невозможно сковырнуть с линзы корку зеленоватого гноя, жёлтой желчи и красной крови. Не под силу отвести глаз от скромного биения артерий под самой кожей, хрупких и легкодоступных, от выпуклости вен, вдоль которой просится единое плавное движение остроты, от подъемов и падений грудной клетки - ни одежды, ни кожи, но яркая, явная, цветная, щедрая на оттенки и запахи и звуки картина, в которой идеально отлажено все, начиная хрящевой жесткостью полуколец, все, что бьётся, все, что хрустит, расправляясь, потирание плевры об перикард, точно любовники трутся кончиками носов, на совесть отмеренный диаметр пищевода, а в самом низу плещется широкая, блестящая волна, от протянутой приветственно руки, умелого отростка из длинных костей в мешке налитых железом слизней в соседстве с впитавшими гуашь трубками от капельниц, жёсткие головы и хвосты, битком набившиеся в узком запястье, а сустав без сучка без задоринки крутится в сумке со смазкой, от мнимых сокращений желудка, от багровости печени, от скрытности желчного пузыря, от губчатости селезенки, от напряжённости брыжейки, от тревожности надпочечников, от успокаивающих перекатов кишечника, от печали аппендикса, от переплетения розоватых туннелей, временами обнадеживающие толстых, от дурно пахнущего аммиаком пузыря, от сжатости колыбели, от непоколебимости связок, от рискованности сухожилий, от полосатой дурости волокон, от пухлости лимфоузлов, от примиряющей сеточки капилляров. Вот, что я вижу. Вот и все, что мне доступно. Скелет, обернутый в мастерски вылепленный набор уникальных, удивительных, поражающих до глубины души хитроумностью строения слоев из клеток, таких же пробирающе сложных, и от того ещё более притягательных. Но бездушных. И неизменных. Одинаковых В отчаянных ударах, В синеве гипоксии, в кровоподтеках верёвки, В живом, живее всего на свете граде слез, В нестерпимой боли, В оде дождя о гниении, В низкой питательности распада, В бесчестности ухода, В незаслуженности звона ржавых монет.