А я по любви, по любви хочу!

      Судейская коллегия Чеджу прибыла ровно в полдень.       Семеро чиновников в тяжёлых тёмно-красных парчовых халатах, цветом так и кричащих о принадлежности своих носителей к высшему рангу, в сопровождении двух десятков солдат подошли к дому и в нерешительности остановились, наткнувшись на гвардейцев, чей вид не предвещал нежданным гостям ничего хорошего.       Но заминка была недолгой. Главный инспектор Сахонбу, Ли Чихун, едва не путаясь в полах парадного одеяния и раздувая щёки от ярости, пошёл на таран.       — Где он?! — заорал Чихун, не сделав и трёх шагов. — Где тот, который позорит трон предков связями с чернью?! Где этот… этот…       — Я здесь, — спокойно сказал Тэхён, выходя на крыльцо вместе с Чонгуком.       — Вы… вы… — Чихун побагровел, его официальная шапка-кату накренилась набок. — Ваше Величество нарушили волю Небес! Вы и этот… безродный нищий! Великий кодекс «Кёнгук тэджон» строго карает за подрыв устоев государства и… и…       — За противоестественную страсть, разрушающую порядок инь и ян? — подсказал Чонгук. — Глава о ритуалах, статья тридцать два, помню, как же не помнить, — продолжил он, сделав шаг наперерез, чтобы закрыть Тэхёна собой. — Но мы пока не нарушили ни одного закона и не собираемся нарушать. Мы просто подождём, пока их перепишут.       — Наглец! — взвизгнул другой янбан, помоложе, хватаясь за пояс, и вперил гневный взгляд в Тэхёна. — А вы!.. Вы обвиняетесь в нарушении порядка вещей! А ты, трубочист Чонгук, предстанешь перед судом за колдовство — ибо как иначе объяснить этот дом, выросший за одну ночь?! Никакой государь не может просто взять и отменить волю предков ради…       — Может! — раздался гулкий голос из-за спины Тэхёна.       Вперёд вышел Намджун, держащий в руках царскую печать и свиток.       — Господин Намджун?.. — пролепетал молодой чиновник, бледнея. — Но печать… Почему оксэ у вас?! Это государственная измена! Вы украли…       — Придержите язык, если он вам ещё дорог, — ледяным тоном изрёк Намджун. — Тэхён Перворождённый добровольно отрёкся от престола в мою пользу. Час назад текст отречения был скреплён этой самой печатью и занесён в хроники.       На мгновение во дворе повисла такая тишина, что стало слышно, как шуршит листва в саду. Лицо Чихуна из багрового стало землисто-серым.       — Вы… вы не имеете права! — Чихун сорвался на сип. — Совет янбанов должен утвердить… Мы не признаем по закону…       — По какому такому закону, дядя? — вальяжно перебил его Сокджин, выходя на крыльцо с чашкой свежесваренного латте в руках.       Невесть откуда взявшийся Хосок уже вовсю раздавал гвардейцам Намджуна блестящие помпоны группы поддержки, а вышедший вслед за Сокджином Юнги уселся на ступеньку и закурил, равнодушно глядя на грозных судей.       — Это… это что за розовое чучело?! — взвыл Чихун. — Стража! Взять их всех! Казнить! Распять на мандаринах!       Гвардейцы предупреждающе помахали помпонами, и никто из стражников даже не подумал пошевелиться.       — Совет янбанов? — Намджун хищно усмехнулся и поднял руку с печатью. — Тэхён больше не царь. Он свободный человек, и его личная жизнь отныне не касается Министерства ритуалов. А вот я — ваш новый правитель.       Его лицо превратилось в каменную маску высшего судьи Ыйгымбу.       — Если кто-то из вас, почтенные судьи, сейчас произнесёт хоть слово против воли покойных предков, передавших мне власть таким образом… я сочту это бунтом. А за бунт против короны, если вы помните «Кёнгук тэджон», полагается казнь трёх поколений рода. Ну? У кого-то есть возражения к новому прочтению законов?       Чихун открыл рот, закрыл, сглотнул. И первым опустился на колени, едва не ткнувшись носом в пыль перед крыльцом. За ним, шурша тяжёлой парчой, повалились и остальные шестеро вместе со стражниками.       — Резюмирую: согласно статье сорок четыре кодекса, — наконец развернув свиток, зычно объявил Намджун, — государь имеет право отречься от престола в пользу Главного министра, если на то есть его воля, заверенная печатью! Вот соответствующий документ. Отныне царь на Чеджу — я.       — Но закон о браках никто не отменял, — просипел Чихун, рискнув поднять глаза. — Теперь вы, Ваше Величество, обязаны жениться на Царь-девице Восточных земель, иначе хурмовые сады нам не видать! А бывший царь пойдёт под суд за сожительство с мужчиной!       — Да ты, холоп, не уймёшься никак?! — раздался яростный крик.       Из открытой двери выскочил Чимин, остановился возле Намджуна и резким движением рванул ворот своего платья. Затрещали шёлк и парча, жемчуга рассыпались по всему двору, а Чимин остался в одних холщовых штанах и лёгкой нижней рубахе, облегающей рельефные плечи.       — Смотрите, янбаны проклятые! — он гордо тряхнул шикарной гривой волос. — Какая я вам девица?! Я Чимин, четвёртый сын правителя Восточных земель! И хурма — моя! Поняли?! Вся хурма, а захочу, так и все персики будут моими! И если вы сейчас же не оставите моих друзей в покое, я перекрою все торговые пути, и будете мандарины сами жрать, пока из ушей сок не пойдёт!       — Мужчина… — не выдержав такого попрания устоев, пискнул самый старый судья, седой Мён Чану, не решаясь, однако, смотреть на бывшую Царь-девицу. — Жениться на мужчине… Остров проклят!       — Остров не проклят, остров наконец-то счастлив! — Тэхён вышел вперёд, крепко держа Чонгука за руку. — Намджун, твой первый указ! Огласи его прямо сейчас!       Намджун посмотрел на Чимина. Тот, тяжело дыша после своей тирады, вдруг смущённо опустил глаза и густо покраснел. Новый царь Чеджу улыбнулся, демонстрируя наиочаровательнейшие ямочки на щеках, обнял Чимина за талию, притягивая к себе, и громко объявил:       — Указ Первый! Отныне на острове Чеджу объявляется Всеобщая Свобода Любовеизъявления! Каждый имеет право любить того, кого выберет его сердце, неважно, мужчина это или женщина. Да будет так. Печать. Подпись. Мандарины и хурма. Конец, — он чмокнул Чимина в макушку и добавил: — А недовольные будут отправлены на исправительные работы в виде чистки печных труб до конца своих дней! Чонгук, выдашь им ерши?       — С огромным удовольствием, Ваше Величество! — рассмеялся Чонгук.       — Но как же традиции?! — издал горестный вопль Чану и принялся рыдать над крушением традиционных ценностей.       — Традиции — это хорошо, — вдруг раздался голос откуда-то сбоку.       Из-за угла дома вышел мастер Хвенан. В руках он держал тяжёлый, с длинной рукоятью кузнечный молот, тот самый, которым Тэхён выковал своё первое лезвие.       — Традиции, — повторил мастер, — это когда отец учит сына ремеслу. А не когда старые хрычи указывают молодым, кого любить. Я, мастер Хвенан, тридцать лет на этом острове кузнечу. И если царь хочет быть моим учеником — ради бога. И если мой ученик хочет любить трубочиста — ради всех святых. Вам-то что?       Янбаны, молча поднявшись и не прекращая отвешивать поясные поклоны новоиспечённому правителю, подхватили под руки плачущего судью и поспешно покинули двор.       Гвардейцы разразились радостными криками, подбрасывая в воздух помпоны.

***

      К вечеру того же дня дом-лофт у старой ивы превратился в свадебную площадку.              Сокджин лично занимался декором: развесил гирлянды из бумажных фонариков, накрыл столы, расставил вазы с цветами. Критически осмотрел результат и скомандовал:       — Хосок, добавь блёсток!       — Добавляю! — Хосок принялся носиться вокруг с ведром, полным золотых конфетти, и сыпал их направо и налево.       Юнги, сидевший в стороне с чашкой мандаринового вина, брезгливо стряхнул блёстку с рукава и пробормотал:       — Я же говорил, что этот план дурацкий.       — Ты всегда так говоришь, — парировал Хосок. — Но посмотри на них! — он указал на крыльцо, где Тэхён и Чонгук стояли, взявшись за руки, и смотрели на закат. — Они же счастливы!       — Могли бы быть счастливы и без нашего участия, — проворчал Юнги, но недовольного тона у него не вышло. Может быть, вино было слишком сладким? Или закат — слишком красивым?       — Юнги, — подсел к нему переодевшийся в простой ханбок Чимин, — ты чего такой мрачный?       — Я не мрачный, а сосредоточенный.       — На чём?       — На том, как быстрее отсюда свалить.       Чимин звонко рассмеялся. Затем вдруг придвинулся ближе и чмокнул Юнги в щёку.       — Ты хороший, — сказал он. — Спасибо вам. Всем троим. Без вас мы бы не справились.       Юнги покраснел, отодвинулся, промычал что-то неразборчивое, но щёку вытирать не стал.       — Ладно, — буркнул он наконец. — Может, и не дурацкий.       — Что? — переспросил Хосок, пролетая мимо с очередной порцией конфетти.       — Ничего. Заткнись.       Церемония была простой, красивой и трогательно-нелепой, как и все её участники.       — Я, Тэхён, кузнец, — сказал Тэхён, глядя в черничные глаза своего трубочиста, — обещаю тебе звон молота по утрам и горячий уголь по вечерам. Обещаю, что в нашем доме всегда будет пахнуть яблоками и свободой. Люблю тебя.       — Я, Чонгук, трубочист, — ответил Чонгук дрожащим от счастья голосом, — обещаю тебе чистые трубы, чистую душу и чистое небо над нашим домом. Люблю тебя.       Тэхён рассмеялся, притянул его ближе и поцеловал.       — Я, Намджун, ныне царь, но я не просил, так вышло, — начал Намджун, глядя на Чимина с бесконечным обожанием, и запнулся. Помолчал и начал заново: — Я, Намджун, обещаю тебе, что никогда больше ты не наденешь корсет. И вуаль. И ничего, что делает тебя несчастным. Я обещаю тебе всю хурму и мандарины этого мира. И ещё я обещаю, что каждое утро буду говорить, какие у тебя красивые волосы. Даже если ты не причесался. Люблю тебя.       — Я, Чимин, просто Чимин, — тот даже не пытался вытереть катившиеся по щекам слёзы, — обещаю, что буду есть столько пирожков, сколько захочу, и всё равно буду самым красивым для тебя. Обещаю, что никогда не буду притворяться. Никогда. Ни перед тобой, ни перед кем бы то ни было. И я отдаю тебе свои руки и своё глупое, отчаянное сердце. Хотя оно и так всё равно твоё с первого взгляда. Люблю тебя.       Намджун, утерев по-государственному скупую слезу, обнял его и поцеловал.       Сокджин промокнул глаза батистовым платочком, поправил укладку и возвестил:       — Объявляю вас мужем и мужем. Два раза. Можете жить долго и счастливо.       И был пир на весь Чеджу, и танцы до упаду, и все прочие прилагающиеся к свадьбе развлечения.

***

      — Ну что, фэшн-миссия выполнена, — Сокджин удовлетворённо посмотрел в своё зеркальце, пока Хосок отжигал на танцплощадке, а Юнги признавался в любви эксклюзивной бутылочке хурмовой настойки из приданного Чимина. — Первое желание ты потратил на этот роскошный эко-дом. Осталось ещё два. Колись, Тэхён, чего твоя бывшецарская душа желает?       Тэхён на секунду задумался, крутя в руках шкатулку.       — Знаешь, Чонгук, — тихо произнёс он, оборачиваясь к мужу, — я вот всё думаю… Чимин ведь отдал эту шкатулку тебе. Почему не оставил себе? Спрятался бы в своих Восточных землях, нажал на кнопку, и Сохоюны решили бы все его проблемы с плантациями.       Чонгук тепло улыбнулся и покачал головой:       — У Чимина на самом деле огромное и очень доброе сердце. Знаешь, что он мне сказал? «Бери, Чонгук-трубочист. Папаша меня, конечно, достал со своими юбками, но он меня любит и голову не отрубит. А у тебя ситуация совсем отчаянная и тебе чудо нужнее». Он ведь ради меня своей единственной лазейкой рискнул.       Тэхён кивнул и решительно повернулся к Сокджину. Каким-то магическим образом все трое Сохоюнов уже стояли вместе и с интересом ждали ответа.       — Тогда моё второе желание — хочу летучий корабль!       — Опа! — Хосок аж подпрыгнул, сделав сложный пируэт. — Летучий корабль? Это же так романтично! Будете кататься под луной и собирать звёзды?       — Не только, — усмехнулся Тэхён, хитро прищурившись. — Дорога да Восточных земель весьма суровая, а Чимин, как ни крути, будет скучать по семье. Пусть у них с Намджуном будет летучий корабль! Чтобы могли за пару часов долететь до тестя, загрузить трюм абрикосами да другими вкусностями и вернуться к ужину.       Подпивший Юнги нуждался в объяснениях ещё меньше, чем трезвый, а потому быстренько щёлкнул пальцами в планшете и провозгласил:       — Логистика одобрена. Розовый летучий фрегат с парусами из хранцузского шёлка припаркован за яблоневым садом. Ключи на комоде. Финальное, третье желание, экс-ваше-величество?       Тэхён растерялся. Он посмотрел на сияющие окна своего нового дома. Посмотрел на Чонгука, который держал его за руку и улыбался.       У него было всё. Абсолютно всё, о чём он даже боялся мечтать, засыпая на скучных шёлковых подушках в холодном дворце. Любимый человек, любимое дело, свобода…       — У меня больше нет желаний для себя, — тихо, с обезоруживающей искренностью произнёс Тэхён.       Он поднял глаза к светлеющему небу, где занималась заря.       — Пусть третьим желанием будет… мир во всём мире. И в каждой-каждой человеческой душе. Чтобы никто больше не прятал то, кем он является, и не боялся любить.       Хосок перестал улыбаться, и в его глазах блеснули слёзы. Сокджин медленно опустил своё золотое зеркальце, уважительно и серьёзно склонив голову перед бывшим монархом. Даже Юнги, убрав планшет в карман, тихо, по-доброму усмехнулся:       — А ты хороший владыка, Тэхён. Был им во дворце, а теперь станешь здесь, для этого места. Желание принято. Магия пошла по миру.       Магическое трио превратилось в три сияющие искры и с тихим звоном влетело обратно в шкатулку. Крышка со щелчком закрылась, и артефакт мирно улёгся на полочку в новой кузнице.

***

      Прошёл год. За ним другой. Впрочем, кому охота их считать?..       Остров Чеджу расцвёл так, как никогда прежде. Новый царь Намджун правил мудро и справедливо, а его драгоценный супруг Чимин открыл во дворце первую в мире школу боевых искусств для мужчин в кутюрных юбках. Говорят, Намджун до сих пор роняет свитки, когда Чимин показывает ему новые приёмы.       А у старой ивы, на опушке леса, всегда пахло яблочными пирогами. Тэхён стал лучшим кузнецом на всём побережье. Умелые руки легко укрощали металл, превращая его в изящные кружева, крепкие подковы или в любое другое, Тэхёном задуманное. А Чонгук… Чонгук так и остался трубочистом, потому что, как он сам говорил, «кто-то же должен приносить в этот дом сажу на удачу».       Вечерами они любили сидеть на крыльце; Чонгук неизменно пристраивал голову на плече у мужа, тот перебирал его тёмные кудри и тихонько напевал старую песню про тигров, курящих бамбук. А чёрно-белый котик Шуга мурлыкал им о любви.

***

      — Тэ… — тихо позвал Чонгук, приоткрывая черничные глаза. — Ты правда никогда не скучаешь по дворцу?       Тэхён наклонился к нему, бережно взял его лицо в ладони и поцеловал в кончик носа.       — Никогда, Чонгук-и. Зачем мне блёклое золото короны, если у меня есть целая вселенная в твоих глазах?       И майская луна, поднявшись над Чеджу, лила мягкое сияние на их дом, цветущий сад и двух абсолютно счастливых людей, которые сами, безо всякой магии, построили свою собственную, самую лучшую сказку.