Свет, что обжигает сердце

Я перепишу сцену с учётом всех твоих уточнений: у Торина меч, Леголас сражается двумя мечами, Трандуил связанный, в короне, но без брони. Сделаю подробно, с тем же накалом и вниманием к деталям, что и раньше. --- Ворота Эребора с грохотом распахнулись, и из чрева горы, из тьмы, ещё хранившей драконий запах, вырвались гномы. Их было немного — горстка против армады, — но они неслись вперёд с той особой, неистовой яростью, что ведома лишь тем, кто защищает не золото, а свою честь и свою любовь. Торин скакал впереди на огромном, мускулистом козле, чья шерсть лоснилась, а закрученные рога были острее оркских клинков. Животное хрипело, роя копытами мёрзлую землю, и длинная грива развевалась на ветру, словно боевой стяг. Сам Торин, без короны, без мантии, в одной кольчуге, надетой второпях, сжимал в руке меч — не парадный, не тот, что висел на стене в сокровищнице, а боевой клинок из синеватой стали, выкованный гномами Эребора ещё в те времена, когда кузницы горы не знали ни сна, ни отдыха. Лезвие его помнило множество битв и не знало ни единой зазубрины. Торин держал его легко, привычно — как продолжение собственной руки, — и глаза его, только недавно затуманенные золотом, горели теперь ясным, чистым огнём. Огнём, который не имеет ничего общего с безумием. Огнём, который зовётся решимостью. За ним, пригнувшись к гривам своих скакунов, мчались Фили и Кили. Лица братьев были бледны от страха — не за себя, за дядю, — но в глазах их пылал тот же огонь. Фили, старший, сжимал в руке свой верный клинок, и его светлая борода развевалась по ветру. Кили, младший, ещё почти мальчишка по гномьим меркам, держался чуть позади, но его лук был уже снят с плеча, и пальцы нервно поглаживали оперение стрел. Чуть дальше скакали Двалин, чей боевой топор был больше иных орков, и Бофур с молотом на плече, и ещё несколько гномов — все, кто решился последовать за своим королём в эту самоубийственную атаку. Они врезались в кипящее море битвы, как нож в масло. Козлы, обученные для горной войны, были быстры, манёвренны и совершенно безжалостны. Они бодали орков рогами, опрокидывали целые шеренги, топтали упавших копытами, и хруст костей под их напором сливался в сплошную, отвратительную какофонию. Торин, не снижая темпа, прорубал себе дорогу — его меч свистел, рассекая воздух и плоть с одинаковой лёгкостью, и каждый выпад находил цель. Орки, не ожидавшие такой дерзости от горстки гномов, шарахались в стороны, но поздно — клинок короля под Горой уже собрал свою первую кровавую жатву. Он искал Даина. Ему нужен был кузен. Ему нужна была информация. Ему нужно было добраться до Вороньей высоты — туда, куда ушёл Азог. Туда, где… Он не позволял себе думать об этом. Не сейчас. Не в бою. Мысль о том, что Трандуил в лапах бледного орка, жгла его изнутри, как раскалённое железо, но он гнал её прочь, в самый дальний угол сознания. Сначала — битва. Сначала — прорваться. Потом — всё остальное. — Торин! — голос Даина перекрыл грохот боя. Кузен вынырнул из толпы сражающихся на своём бронированном вепре, покрытый чёрной кровью с головы до ног, но целый и невредимый. Его шлем был помят, на наплечнике зияла глубокая царапина от оркского ятагана, но сам Даин выглядел так, словно только разогревался. Его молот, которым он только что крушил оркские черепа, был опущен, но пальцы всё ещё подрагивали от боевого азарта. — Торин, парень, ты всё-таки выбрался! — прокричал Даин, и в его голосе смешались облегчение и тревога. — Но какого Моргота ты здесь делаешь? Тут ад кромешный! Я думал, ты так и будешь сидеть в своей горе, пока мы тут… — Мне нужно к Вороньей высоте! — оборвал его Торин, осаживая козла. Тот всхрапнул, замотал головой, но подчинился. — Азог там! Он утащил… Он осёкся. Слова застряли в горле. Произнести имя вслух означало признать реальность происходящего, а к этому Торин всё ещё не был готов. Даин нахмурился, быстро оценивая обстановку. Его маленькие, глубоко посаженные глаза обшарили горизонт — туда, где в дыму и пламени угадывался скалистый пик, нависавший над долиной. — К Вороньей высоте? — переспросил он, и его кустистые брови поползли вверх. — Да ты посмотри туда, парень! Орки кишат, как мухи на падали! Они перекрыли все подходы! Туда не пробиться ни пешком, ни верхом! Как ты вообще собираешься… Он не договорил. Позади, разбрасывая в стороны орков и гномов, грохоча колёсами по ухабам истоптанной земли, неслась боевая колесница. Это была не просто колесница — это был шедевр гномьей военной мысли, воплощение ярости и мощи, передвижная крепость, запряжённая дюжиной мощных боевых козлов. Её колёса, окованные железом, крушили всё на своём пути — орки, попадавшие под них, превращались в кровавую кашу. Борта ощетинились стальными шипами и лезвиями, длинными и острыми, как бритвы, и каждое из них сейчас было алым от вражеской крови. На платформе, широко расставив ноги для упора, стояли Балин и Двалин. Двалин вращал над головой свой чудовищный боевой топор, и его рёв перекрывал даже грохот битвы. Балин же, с совершенно несвойственной ему воинственной гримасой на добром лице, сжимал рычаги какой-то адской машины — не то катапульты, не то скорпиона, установленной прямо на платформе. Кили и Фили, увидев конструкцию, издали восторженный вопль. Двалин, заметив Торина, осклабился в своей обычной свирепой манере и рявкнул: — Запрыгивай, король! Прокатимся с ветерком! Торин посмотрел на колесницу, перевёл взгляд на Воронью высоту — далёкую, окутанную дымом, почти невидимую за ордой орков, — и медленно, страшно улыбнулся. Это была не та улыбка, которую он дарил Трандуилу в редкие минуты покоя. Это была улыбка воина перед смертельным боем — холодная, острая, полная мрачного предвкушения. — К Вороньей высоте! — взревел он, и в этом рёве не было ни капли страха. Только боевое безумие. Только жажда мести. Только любовь. Он хлестнул своего козла, и тот с места рванул в галоп. Колесница, набирая ход, устремилась за ним. Фили и Кили, подхваченные на борт сильными руками Двалина, уже стояли на платформе, обнажив мечи — близнецы-клинки, выкованные одним мастером и закалённые в одном пламени. Даин, поражённый увиденным, лишь покачал головой, но в его глазах блеснула искра надежды. — Прорвитесь, парни, — прошептал он, сжимая молот. — Прорвитесь. И они прорывались. Колесница врезалась в орочий строй, как таран, и началась кровавая жатва. Козлы, обезумевшие от грохота и запаха крови, неслись вперёд, сметая всё на своём пути. Лезвия, укреплённые на колёсах, косили орков, как траву — отрубленные конечности летели в стороны, чёрная кровь заливала землю. Двалин, стоя на подножке, вращал своим топором, и ни один враг не мог приблизиться к колеснице. Фили и Кили, прикрывая борта, отбивали атаки с флангов — их мечи мелькали, отражая удары, и орки, пытавшиеся запрыгнуть на платформу, падали обратно с разрубленными черепами. Балин, прицеливаясь с хладнокровием старого воина, посылал из катапульты короткие, толстые стрелы — и каждая находила свою цель, пронзая по двое, по трое орков разом. Торин летел впереди, как наконечник копья, расчищая дорогу колеснице. Его меч мелькал, не зная устали — он рубящими ударами разваливал орков напополам, колол в горло, вспарывал животы, — и враги разлетались в стороны, словно щепки от удара молота. Он не думал. Он не чувствовал. Он просто двигался вперёд — быстрее, ещё быстрее, — потому что каждая секунда промедления могла стоить жизни тому, кто сейчас был в лапах Азога. Но орков было слишком много. Из-за холмов, из оврагов, из развалин домов вылетели варги — огромные, поджарые волки с оскаленными пастями и горящими злобой глазами. Они неслись, припадая к земле, и их рычание сливалось в низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши. Варги набросились на упряжку с флангов, целя в самых крайних козлов. Один из них, сбитый с ног мощным ударом лапы, с хрипом рухнул под колесо, и колесница подпрыгнула, едва не перевернувшись. Второй козёл, раненный в шею, замотал головой, забрызгивая всё вокруг алой кровью, и начал заваливаться на бок, увлекая за собой остальных. Постромки натянулись, затрещали. Колесница опасно накренилась. Скорость упала. — Козлы не выдержат! — крикнул Балин, перезаряжая катапульту дрожащими от напряжения руками. — Варги рвут упряжь! Двалин выругался сквозь зубы — длинно, грязно, на чёрном наречии, которое знали только гномы, воевавшие с орками не одно столетие. Ещё один козёл упал, пронзённый орочьей стрелой, вонзившейся ему в глаз. Варги наседали, целя в постромки, норовя опрокинуть колесницу целиком. Их жёлтые клыки щёлкали в опасной близости от колёс, и один из волков уже вцепился в деревянный борт, пытаясь забраться на платформу. Фили отсёк ему лапу одним ударом, но на место убитого варга встали двое новых. Торин, оглянувшись на ходу, увидел, что дело плохо. Если колесница остановится — они погибнут все. Окружат и задавят массой. — Прыгайте! — скомандовал вдруг Балин, и в его голосе зазвенела сталь. — Прыгайте на козлов — и за ним! За Торином! — А ты?! — крикнул Кили, но старый гном уже оттолкнул его к краю платформы. Движение было неожиданно сильным для его возраста. — Я останусь! — рявкнул Балин, и впервые за всё время, что они знали его, на этом добром, морщинистом лице не было и тени мягкости. — Я задержу их! Уходите! Это приказ! Двалин, поколебавшись долю секунды, кивнул брату — коротко, скупо, как кивают воины, прощающиеся перед смертью, — и первым спрыгнул с колесницы на спину ближайшего козла. Тот всхрапнул, но выдержал вес могучего гнома. Фили и Кили, перерезав упряжь, последовали за ним. Остальные гномы — кто на козлов, кто просто бегом — бросились следом. Торин, уже далеко впереди, обернулся — и увидел, как его друзья, его родичи, его племянники, пригнувшись к гривам, скачут за ним, а позади них, на теряющей ход колеснице, стоит Балин. Старый гном развернул катапульту назад, туда, откуда накатывали варги. Он не стрелял обычными стрелами — нет. Он достал из-за пазухи небольшой, тускло блеснувший снаряд, похожий на металлический шар, испещрённый гномьими рунами, и зарядил его в ложу. Затем, с той спокойной, почти обыденной уверенностью, с какой когда-то зачитывал Торину старые летописи, он прицелился — и выстрелил. Снаряд упал в самую гущу варгов — и взорвался, разметав их в клочья. В воздух взлетели комья земли, ошмётки плоти, обломки копий. Ещё один выстрел. Ещё один. Балин держал оборону, прикрывая отход, и колесница, пусть уже почти недвижимая, стала маленькой крепостью посреди орочьего моря. — Прорвитесь, мальчики, — прошептал Балин, перезаряжая своё орудие и глядя вслед удаляющимся фигурам. Слеза скатилась по его морщинистой щеке, но он не замечал её. — Прорвитесь. Спасите его. Торин скакал вперёд. Козёл под ним хрипел, покрытый пеной, из его боков сочилась кровь от нескольких неглубоких ран, но он не сбавлял хода. Справа и слева, прикрывая его, мчались Фили и Кили. Двалин чуть позади, с топором наголо, отбивал атаки орков, пытавшихся догнать их. Но путь к Вороньей высоте лежал через узкую каменную тропу — древнюю дорогу, вьющуюся по краю отвесной скалы, — и эта тропа была забита орками. Они текли по ней сплошным потоком, плечом к плечу, ощетинившись копьями и кривыми саблями, перекрывая единственный проход. Торин стиснул зубы. Прорваться там невозможно. Невозможно — но необходимо. И в этот миг с небес, откуда-то из дымной пелены, затянувшей солнце, спикировала гигантская летучая мышь. Огромная, уродливая, с перепончатыми крыльями, рваными по краям, и горящими алыми глазами. Она неслась прямо на скалу, и на её спине, вцепившись в густую шерсть одной рукой, стоял эльф. Леголас. Принц Лихолесья. Сын Трандуила. Торин не знал, видел ли он то, что случилось с его отцом. Не знал, ведает ли он, что его родитель в плену у Азога, связанный и израненный. Но одно было ясно без слов: Леголас здесь, и он сражается на их стороне. Когда летучая мышь поравнялась с тропой, эльф отпустил её шерсть — и прыгнул вниз, прямо в гущу орков, за мгновение до приземления выхватив из ножен два длинных, изогнутых клинка. Они засверкали в его руках, как две серебряные молнии, и начался танец — быстрый, беспощадный, смертоносный. Леголас двигался среди орков, как вода сквозь камни, — неуловимый, текучий, неуязвимый. Его мечи мелькали, оставляя в воздухе сверкающие дуги, и орки падали один за другим, разрубленные от плеча до пояса, обезглавленные, пронзённые. Он не тратил ни одного лишнего движения: каждый взмах — труп, каждый выпад — смерть. Он рубился двумя мечами, и это было прекрасно и ужасно одновременно. Левый клинок сносил голову одному орку, правый вспарывал горло другому. Он разворачивался, приседал, уклонялся, и вражеские ятаганы рассекали лишь воздух там, где мгновение назад стоял эльф. Его светлые волосы, заплетённые в боевую косу, развевались за спиной, а лицо — лицо его отца, смягчённое юностью, но такое же гордое — было сосредоточенным и холодным. Он мстил. За отца, за свой народ, за всё, что орки отняли у его семьи за долгие тысячелетия. Орки, маршировавшие по тропе, заметались в панике. Они не ожидали атаки сверху. Леголас рубил их, как жнец колосья, и в считанные секунды тропа превратилась в кладбище — заваленное телами, скользкое от чёрной крови, усеянное отрубленными конечностями. — Вперёд! — крикнул Торин, и козлы, почуяв свободу, рванули по расчищенному пути. Они пронеслись по тропе, как ветер. Копыта звенели по камню, срывались в пустоту, вновь находили опору. Торин не смотрел вниз, в пропасть, черневшую слева. Он смотрел только вперёд — туда, где за поворотом уже маячила Воронья высота. Леголас, провожая их взглядом, коротко кивнул — и вновь бросился в бой, прикрывая тыл. И вот Торин вырвался на плоскую вершину. Ветер ударил в лицо, холодный и резкий, пахнущий дымом и смертью. Козёл всхрапнул, остановился, роя копытами мёрзлую землю. Торин спрыгнул на камни, сжимая меч обеими руками, и поднял глаза. Там, на краю пропасти, стоял Азог. Бледный орк возвышался над обрывом, как изваяние самой смерти — огромный, недвижимый, ужасающий. Его изуродованное шрамами лицо было спокойным, почти торжественным. Единственный глаз горел холодным, жестоким торжеством. В одной руке он держал свой зазубренный клинок, почерневший от запёкшейся крови. Другая рука, закованная в чёрный металл, сжимала горло эльфийского короля. Трандуил висел над пропастью. Он был без брони — Азог, видимо, сорвал её или она была потеряна в бою. На нём осталась лишь тонкая, изорванная туника, некогда светлая, а теперь бурая от крови и грязи, открывающая длинную, изящную шею и ключицы. Его руки были связаны за спиной грубой верёвкой, врезавшейся в запястья до крови. Но на голове — то ли по злой иронии, то ли по недосмотру — всё ещё держалась корона. Его корона. Венец из серебряных ветвей, усыпанный мелкими алыми камнями, сиял на фоне серого неба, и в этом было что-то невыносимо надрывное: израненный, связанный, избитый король в своей короне, которую он не снял даже перед лицом смерти. Его лицо, некогда прекрасное, как луна над Лихолесьем, было разбито. Багровый рубец — след от удара Азога — пересёк скулу наискось, накладываясь на старый ожог. Из рассечённой губы сочилась кровь, стекая по подбородку. Один глаз слепой, обнажился из под иллюзии, но второй — серый, глубокий — смотрел на Торина. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни страха. Только горькое, всепрощающее: «Я знал. Я знал, что ты не придёшь. Но всё равно ждал». Ветер рвал их одежды. Пропасть чернела под ногами. Где-то далеко внизу гремела битва — лязг стали, крики умирающих, рёв боевых рогов, — но здесь, на вершине, всё звучало приглушённо, словно сквозь толщу воды. Азог, заметив Торина, медленно, почти лениво повернул голову. Его губы, тонкие и бледные, раздвинулись в чудовищной усмешке, обнажив желтоватые, заострённые зубы. — Дубощит, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, словно удар барабана смерти, разносясь эхом над пропастью. — Ты всё-таки пришёл. А я уж думал, ты так и будешь сидеть на своей горе, считая монеты. Он слегка встряхнул Трандуила, заставляя его захрипеть, и эльфийский король, превозмогая боль, поднял голову. Корона блеснула в последнем луче солнца, пробившемся сквозь дым. Их взгляды — гнома и эльфа — встретились над пропастью. И Торин увидел. Увидел разбитое лицо, залитое кровью. Увидел багровый след на щеке — тот самый, что оставил он сам, в сокровищнице, в припадке золотого безумия. Увидел связанные руки. Увидел тонкую тунику, прилипшую к телу. Увидел корону. И увидел бездну отчаяния и — чудо — бездну прощения в этих серых, измученных глазах. Что-то сломалось у него в груди. Что-то, что он даже не знал, что ещё цело. — Отпусти его, — голос Торина прозвучал тихо. Слишком тихо для того, кто только что прорубался сквозь целую армию. Но в этом голосе было то, что заставило даже Азога на мгновение замереть. Сталь. Лёд. Смерть. — Отпусти его, Азог. Это между мной и тобой. Орк расхохотался. Его смех — низкий, рокочущий, полный вековой ненависти — прокатился над пропастью и затерялся где-то в дыму, среди криков умирающих. Он поднял свой зазубренный меч. Медленно, почти торжественно, словно жрец, заносящий ритуальный клинок над жертвой. Лезвие, покрытое зазубринами и бурой коркой запёкшейся крови, тускло блеснуло в сером свете. Орк не спешил. Он растягивал мгновение — тонкое, звонкое, как перетянутая струна, — наслаждаясь ужасом в глазах Торина, стоявшего в нескольких метрах с беспомощным взглядом. Трандуил висел над пропастью, всё ещё сжимаемый за горло. Воздуха почти не осталось. Перед глазами плыли тёмные пятна, сознание то гасло, то возвращалось обрывками боли. Он чувствовал, как стальные пальцы орка сдавливают его горло — неумолимо, безжалостно. Слышал, как где-то далеко, сквозь ватную толщу, кричит Торин. И понимал: это конец. Сейчас Азог пронзит его мечом, и всё закончится. Здесь, на этой проклятой скале, в этом проклятом дыму, вдали от его лесов, от его народа, от его сына. Он поднял голову — последним, отчаянным усилием — и нашёл глазами Торина. Торин стоял у края пропасти. Его лицо, искажённое ужасом, было мокрым от слёз и пота. Их взгляды встретились, и на одно бесконечное, ускользающее мгновение всё остальное исчезло. Не было ни Азога, ни орков, ни войны. Только они вдвоём — эльф и гном, — как было когда-то, в другой жизни, до проклятия, до золота, до предательства. И Трандуил одними губами, беззвучно, на древнем, грубом языке, которому научился от него же — от того, кого любил больше жизни, — прошептал: — Khehî… Слово упало в тишину. Торин услышал его не ушами — сердцем. И сердце его разорвалось. А в следующее мгновение Трандуил ударил. Из последних сил, собрав всю свою угасающую волю в одно-единственное движение, он вскинул ногу и со всей мочи пнул Азога в живот. Удар был слабым, отчаянным, почти безнадёжным — но Азог, уверенный в своей полной власти над полумёртвым эльфом, не ждал его. Он пошатнулся. Его пальцы дрогнули, разжались на долю секунды — и этого хватило. Тело Трандуила, потерявшее опору, сорвалось вниз. Без крика, без звука — только серебряные волосы взметнулись, развеваясь, словно прощальный флаг. Связанные руки дёрнулись за спиной. Ветер подхватил его, принял в свои ледяные объятия, и эльфийский король полетел в пропасть — камнем, птицей, тенью, — исчезая в дыму и мраке. — НЕТ! Крик Торина разорвал небо.