Пророчество Итлины

Напряжение в спальне сменилось тяжелой, удушливой тишиной. Черные жгуты, пронзившие тело Эредина, зафиксировали свое положение, лишь на самую малость снизив интенсивность боли. Теперь она не выжигала сознание полностью, а превратилась в монотонную, гудящую судорогу. Это позволяло Королю Дикой Охоты оставаться в сознании и не биться в агонии, но малейшее движение приносило новую вспышку муки. Он так и остался распятым на собственном ложе, удерживаемый липкими, прочными ремнями отделившейся части симбионта. Цирилла удовлетворенно вздохнула и с кошачьей грацией улеглась прямо поверх его измученного, покрытого холодным потом тела. Ее голова небрежно и тяжело опустилась на его грудь, словно на мягкую подушку. Для стороннего наблюдателя эта картина могла бы показаться почти идиллической. Тонкие, бледные пальцы девушки медленно и аккуратно поползли вверх, принимаясь перебирать длинные, спутанные темные волосы эльфа. Движения ее руки были обманчиво нежными, убаюкивающими. Ласточка устроилась поудобнее, подтянув колени, и закрыла глаза. Чужеродная тварь внутри нее полностью насытилась и успокоилась, транслируя своей хозяйке чувство абсолютной безопасности и комфорта. Ей было уютно здесь, на поверженном короле, в самом сердце неприступного эльфийского дворца. Эредин лежал недвижимо, боясь сделать лишний вдох. Каждое подъем грудной клетки заставлял щупальца внутри шевелиться, напоминая о том, кто теперь истинный хозяин его плоти. Он чувствовал мерное, спокойное биение сердца Цириллы и видел, как на ее губах во сне блуждает легкая, безмятежная улыбка. Великий завоеватель и палач миров превратился в живую, пульсирующую постель для чудовища, и все, что ему оставалось в эти бесконечные ночные часы — это пытаться просто продолжать дышать и не сойти с ума от бессилия. Темнота за высокими стрельчатыми окнами спальни начала едва заметно сереть, предвещая скорый рассвет, но для Эредина время словно замерзло. Он лежал под тяжестью спящей девушки, вслушиваясь в ее ровное, безмятежное дыхание. Разум короля, избавленный от первой разрушительной волны шока, медленно и мучительно возвращался к холодному анализу ситуации. Привыкнуть к этой новой реальности казалось невозможным. Эредин за свою долгую жизнь перенес немало ранений, но воинское тело эльфа было обучено справляться с болью от меча, стрелы или магии — с болью внешней, которую можно встретить лицом к лицу, стиснув зубы. То, что происходило сейчас, ломало все его представления о страдании. Эта боль была слишком глубокой, противоестественной и унизительно интимной. Чужеродные отростки хозяйничали внутри него, занимая те полости и достигая тех нервных сплетений, которые никогда не должны были подвергаться внешнему воздействию. Это было не просто физическое терзание, это было непрекращающееся, ежесекундное насилие над самой его анатомией, смириться с которым гордый правитель не мог. «Я сам привел её сюда... сам защелкнул ошейник... идиот...» — эта мысль циклично, с тупой жестокостью избивала его изнутри. Вековые планы, интриги Знающих, величие Дикой Охоты — все рассыпалось в прах из-за одного неверного шага. Он думал, что ловит диковинную птицу со Старшей Кровью, а притащил в Тир на Лиа безжалостного, голодного хищника. И самым страшным во всем этом было осознание природы его мучителя. Эредин пытался убедить себя, что виной всему бездушный паразит, чудовище из искаженного мира, подчинившее себе разум Ласточки. Но мерные, ласковые прикосновения девичьих пальцев к его волосам и ее осознанные, полные издевки слова перед сном говорили об обратном. Это была ОНА. Цирилла полностью контролировала процесс. Она наслаждалась его падением. И жить с этой болью ему придется ровно столько, сколько пожелает эта обманчиво хрупкая девушка, спящая сейчас на его груди. Каждое микроскопическое движение щупалец внутри плоти отзывалось новой волной судорог, но Эредин заставил себя замереть, превращаясь в живое изваяние. Эредин лежал, устремив остекленевший взгляд в расписной потолок, и глубоко, безысходно страдал. Каждая минута этого бесконечного утра превращалась в изощренную пытку. Девушка на его груди вздохнула во сне, потянулась и устроилась еще удобнее, чуть сильнее придавив его своим телом. В ответ на это движение черные жгуты глубоко внутри его плоти синхронно зашевелились, лениво перекатываясь между внутренними органами и пробуждая новые волны тупой, изнуряющей боли. Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели, а из горла вырвался едва слышный, прерывистый стон. К утру к нему пришло полное, леденящее душу осознание катастрофы. Это не было временным злом, которое закончится со смертью или бегством пленницы. Это было надолго. Намного более надолго, чем он мог бы надеяться в самых худших своих кошмарах. Вековое эльфийское долголетие, бывшее когда-то его величайшим благословением и гордостью, теперь оборачивалось проклятием. Симбионт Ласточки не собирался убивать его, тварь укоренилась в нем, превращая его тело в свою постоянную обитель и личный источник ресурса. «Годы? Века? Века беспощадного, непрекращающегося ада...» — эта мысль тяжелым камнем придавила остатки его воли. — «Идиот. Какой же я идиот. Века интриг, завоеваний, побед над мирами и дхойне — и всё ради того, чтобы собственноручно притащить это в Тир на Лиа. Запереть в башне. Поставить стражу. Как будто обычные стены могут удержать то, что даже двимерит переваривает в чистую энергию. Знающие искали Старшую Кровь... Ауберон искал Кровь... Мы все искали ключ к спасению от Белого Хлада, а нашли проклятие. Источник силы, который сожрёт нас изнутри. Боль... Проклятая, мерзкая боль. К ранениям от мечей можно привыкнуть. К ожогам от магии — тоже. Но это... Это существо проросло сквозь меня, оно копошится там, где у живого существа должен быть суверенный, неприкосновенный покой. Каждое шевеление жгутиков — словно раскалённые иглы, вбитые прямо в нервные узлы под ребрами. Они не уходят. Они зафиксировались. Я чувствую их пульсацию, чувствую, как они пьют мою жизнь, каплю за каплей. И это не просто дикая тварь. Хуже всего, что это ОНА. Она спит сейчас у меня на груди, как обычная девчонка после долгой дороги, и улыбается. Она помнит всё. Каждую погоню, каждый сожжённый мной мир, каждую смерть её близких. И она не убьёт меня. Убить — слишком милосердно для Короля Дикой Охоты. Она будет держать меня на этой цепи годами. Веками. Наше долголетие... Aen Elle живут столетиями, и теперь каждое мгновение этой вечности превратится в ад. В беспощадный, тихий, интимный ад, скрытый от глаз моих подданных. Никто не вошёл. Ни стража, ни навигаторы. Они стоят там, за дверью покоев, и думают, что их великий король отдыхает после триумфа. А король боится сделать лишний вздох, потому что любое движение грудной клетки заставляет паразита глубже вгрызаться в плоть. Сколько это продлится? Сколько веков мне суждено быть живой подушкой для этого монстра? Я просил пощады. Я — Эредин Бреакк Глас — умолял дхойне. И я буду умолять снова, потому что эта тварь знает, как выкрутить мои нервы наружу. Спасения нет. Я сам запер за нами эту клетку». Он мысленно отсчитывал секунды, которые складывались в часы, понимая, что впереди его ждут столетия вот такого существования. Он останется правителем Aen Elle лишь видимым фасадом для своего народа, в то время как под роскошными доспехами и королевскими мантиями невидимые щупальца будут ежесекундно переписывать его плоть, напоминая, кому теперь принадлежит его жизнь. Цирилла продолжала безмятежно спать, слегка улыбаясь своим девичьим снам, пока под ней медленно заживо сгорала сама суть Короля Дикой Охоты. Солнечные лучи лениво поползли по мозаичному полу спальни, подбираясь к изножию королевского ложа. Время утреннего доклада давно прошло, но никто из слуг или приближенных так и не осмелился нарушить покой Короля Дикой Охоты. Двери оставались запертыми. Спасения не было. Выхода тоже. «Она просыпается. Только не шевелиться. Только бы не задеть эти проклятые нити внутри. Ее ресницы дрогнули. Этот обманчиво невинный, девичий жест теперь пугает меня сильнее, чем залп чародейских молний. Сейчас этот кошмарный туман сна рассеется, и в ее глазах снова появится Тварь. Или, что еще страшнее, там останется сама Цирилла. Ее человеческий разум, вооруженный безграничной, чужеродной жестокостью. Вся моя гордость, все планы мести — к черту. Все это рассыпается, как сухой песок. Еще мгновение назад я лихорадочно думал о том, как подать знак Навигаторам, как приказать Ге’эльсу собрать армию и выжечь спальню дотла вместе со мной. Но стоит ей чуть шевельнуть пальцами в моих волосах, как эта мысль сгорает в новой вспышке страха. Если мои подданные войдут сюда, они не спасут меня. Они просто станут новым мясом. Свежей, сочной кормовой базой для ее паразита. А я... я останусь здесь, распятый на собственном позоре, и буду смотреть, как она пожирает мой мир. Мне нужно выжить. Не ради Тир на Лиа, не ради величия Aen Elle — просто ради того, чтобы эта невыносимая, сосущая боль внутри органов не стала сильнее. Если она потребует, чтобы я ползал перед ней на коленях на глазах у Знающих — я буду ползать. Если она прикажет объявить ее новой владычицей Охоты — я подчинюсь. Мой разум больше мне не принадлежит. Он сломан. Я готов на любое унижение, лишь бы эти жгуты внутри не начинали снова пробивать себе путь сквозь мои мышцы. Она смотрит на меня. В упор. Прямо в душу. Господи, пускай она просто заговорит, пускай скажет, чего хочет. Только бы не эта тишина...» Чернильная масса на его груди внезапно пришла в движение, заставив Эредина судорожно затаить дыхание. Нового приступа пытки не последовало. Вместо этого силуэт Цириллы начал стремительно терять четкие гуманоидные очертания, расплываясь и превращаясь в ту самую бесформенную, маслянистую кляксу. Девушка не произнесла ни слова, не оставила приказов и не выдвинула условий. Она просто ушла. Черная жижа с тихим влажным шуршанием соскользнула с кровати на каменные плиты и буквально впиталась в пол, исчезая в стыках между камнями, словно ее здесь никогда и не было. Однако облегчения это не принесло. Освобождение оказалось иллюзией. Та часть симбионта, которая проникла глубоко внутрь его тела, никуда не делась. Черные липкие путы, намертво привязывавшие его запястья и лодыжки к деревянной раме, размягчились и втянулись под его собственную кожу. Конечности наконец отпустило, тяжелые кандалы исчезли, но Эредин понял, что произошло худшее: паразит полностью впитался в него. Он стал частью его биологии, прочно укоренившись в тканях, органах и нервных сплетениях. Король Дикой Охоты медленно, с трудом опустил затекшую руку на шелковые простыни. Одно это короткое движение отозвалось внутри резкой, режущей вспышкой. Тысячи микроскопических жгутиков, оставшихся в его плоти, синхронно натянулись, напоминая о своем присутствии. Шевелиться теперь было можно. Его больше не удерживали силой. Но за любое, даже самое незначительное изменение позы, за каждый глубокий вдох или поворот головы Эредин теперь был вынужден платить острой, изнуряющей болью. Он медленно сел на край постели, тяжело опираясь ладонями о матрас. Его тело слушалось его, но изнутри им безраздельно владел чужеродный кошмар. Ласточка оставила своего Короля на свободе, но заперла его в самой надежной, невидимой клетке из его собственного разрушенного тела. В тяжелые дубовые двери покоев наконец постучали, и внутрь робким шагом вошли слуги. Они несли серебряные подносы с кубками, наполненными вином, свежие утренние одежды и кувшины с теплой водой для умывания. Все шло своим чередом, как и в любое другое утро в Тир на Лиа. Эльфы низко склоняли головы перед своим повелителем, не смея поднять глаз и нарушить этикет. Эредин сидел на краю ложа, вцепившись пальцами в шелк простыней так, что побелели костяшки. Внутри него, прямо под ребрами, ворочались невидимые отростки, реагируя на каждое появление слуг легкими, предупреждающими уколами. Король приложил титанические усилия, чтобы вернуть лицу маску ледяного, привычного подданным величия. Когда один из слуг приблизился, чтобы помочь ему облачиться в легкий камзол, Эредин едва заметно качнул головой, резким и холодным жестом отсылая эльфа прочь. Одно это движение шеи отозвалось в затылке вспышкой острой, интимной боли, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он заставил себя встать. Ступни коснулись холодного камня пола, и в тот же миг жгутики, проросшие в его ноги, натянулись, словно струны. Король медленно оделся сам, отвергая любую помощь, и шаг за шагом направился к выходу из спальни. Подданные видели лишь привычную величественную осанку и тяжелый, сосредоточенный взгляд своего лидера, даже не подозревая, какой ад творится под его одеждами. Оставив покои, Эредин двинулся по высоким, залитым солнцем коридорам дворца в сторону подземных залов, где обитали Знающие. Каждый шаг давался ему с огромным трудом. Пытка Русалочки из древних человеческих сказок, обреченной ходить по битому стеклу и ножам, теперь казалась ему бледной тенью его собственного состояния. Отростки паразита внутри плоти чутко реагировали на сокращение мышц: при каждом переносе веса тела они словно ввинчивались глубже в нервные узлы, заставляя Эредина мысленно задыхаться от судорог. Он шел медленно, намеренно чеканя шаг, чтобы скрыть малейшую хромоту или дрожь в коленях от редких встречных стражников. Двери в покои Aen Saevherne медленно разошлись в стороны, являя Королю Охоты полумрак лабораторий, наполненных тихим гулом древних артефактов. Карантир стоял у высокого астролябического стола, изучая мерцающие проекции иных миров, когда тяжелые шаги Короля Дикой Охоты заставили его обернуться. Навигатор сразу заметил едва уловимую, неестественную жесткость в осанке своего повелителя, но промолчал, ожидая, пока двери залы плотно закроются. Эредин подошел к столу, тяжело оперся ладонями о металлический край и, больше не скрывая судорожного, рваного дыхания, выложил все как есть. Он говорил хрипло, без прикрас, описывая ночной кошмар, черную кляксу, ошейник из двимерита и жгуты, которые прямо сейчас продолжали лениво шевелиться в его внутренностях, наказывая за каждое сказанное слово. Золотая маска Карантира дрогнула. Не произнося ни слова, Навигатор резко вскинул руки. Между его пальцами побежали бледно-голубые нити чародейского сканирования. Магическое зрение, настроенное на поиск чужеродной магии, сначала наткнулось на глухую, звенящую стену впитанного двимерита, а затем Знающий углубил заклинание, вглядываясь в саму биологическую структуру тела короля. Спустя минуту руки Карантира бессильно опустились. Магические нити погасли. Навигатор отступил на шаг назад, и в его глазах, видимых сквозь прорези маски, отразился неподдельный, глубокий ужас. — Эредин... — голос Знающего дрогнул, растеряв всю свою привычную холодность. — Магия здесь бессильна. Я не вижу никаких следов чар дхойне. Это... это чистая биология искаженного мира. И она говорит страшное. Навигатор сглотнул, глядя на правителя как на ожившее привидение. — Ты объективно мертв, — глухо произнес Карантир, переводя взгляд на грудь короля, под которой угадывалось чуждое шевеление. — Твое сердце, твои легкие, твой желудок... в тебе нет ни одного внутреннего органа, который не был бы разодран в клочья этой дрянью. Микроскопические жгутики переписали твою кровеносную и нервную системы под себя. Эта тварь... она не просто паразитирует. Она сейчас буквально заменяет собой твои ткани, сшивая их и заставляя твое мертвое тело функционировать. Карантир подошел ближе, боясь даже прикоснуться к королю. — Если оно сейчас из тебя выползет, если Ласточка отзовет эту часть обратно... внутри тебя останется только фарш. Ты рухнешь на этот пол кровавой кашей. Ты жив лишь до тех пор, пока она позволяет этому существу держать тебя изнутри. Эредин молча выслушал страшные слова своего Навигатора. Его лицо, бледное и осунувшееся от многочасовой боли, на мгновение окаменело, превратившись в безжизненную маску. Правая ладонь короля медленно поднялась и легла на грудь, прямо туда, где под королевскими одеждами пульсировала и ворочалась чужеродная скверна. Теперь он чувствовал это отчетливо: мерные, ленивые толчки внутри были не просто присутствием врага — это бились его собственные, переписанные органы. Тварь держала его на ниточках, как марионетку, заменяя собой саму его жизнь. Король издал короткий, хриплый смешок, который тут же перешел в судорожный кашель. Каждое содрогание грудной клетки отозвалось внутри острой, режущей мукой, напоминая о словах Карантира. Подбородок Эредина снова окрасила тонкая струйка темной крови. — Значит, фарш... — тихо, с леденящим спокойствием произнес он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Великолепно. Я думал, что поймал девчонку, а оказалось — она надела меня на себя, как перчатку. Я жив только потому, что Ласточке так... удобно. Он поднял тяжелый, потемневший взгляд на Карантира. В глазах правителя Aen Elle больше не было слепой ярости — в них поселился холодный, расчетливый фатализм воина, который понял, что его крепость уже сдана изнутри. — Она ушла, Карантир. Просто растворилась в полу моей спальни, оставив меня здесь. Она знает, что я никуда не сбегу. Знает, что я не смогу приказать тебе или Ге’эльсу уничтожить её, потому что одно её движение — и мой народ останется без короля, а замок — без защиты перед тем монстром, которого она носит в себе. Эредин тяжело опустился на резное кресло у стола, платя за это минутное расслабление новой вспышкой судорог в ногах. Он сжал кулаки, заставляя себя терпеть неподвижно. — Магия бессильна, говоришь? Тогда нам нужно понять, чего она хочет. Если эта тварь подчиняется её разуму, значит, у Ласточки есть план на Тир на Лиа. И пока мы не выясним, в чем он заключается, мы будем играть по её правилам. Найди её, Карантир. Осторожно. Не пытайся атаковать и не привлекай внимания стражи. Просто следи за ней. Мне нужно знать, где эта черная клякса вынырнет в следующий раз.