Хромой журавль Хайгардена

Оленна Тирелл никогда не отличалась избытком нежности, но для Уилласа делала исключение. Старший внук был её триумфом. В отличие от своего отца Мейса, которого Королева Шипов открыто звала «надутым олухом», Уиллас сочетал в себе всё, о чём только мог мечтать великий дом: статность, острый ум и безупречные манеры. Бабушка души не чаяла в наследнике и видела в нём будущее Простора. Будущее, которое не стыдно оставить после себя. А потом случился тот злополучный турнир. Уиллас, молодой и горячий, только начинал свой рыцарский путь. Против него вышел Оберин Мартелл — мужчина в расцвете сил, опасный, опытный воин со змеиной грацией и дурной славой. Это не был равный бой. Столкновение юношеской гордости и ветеранского опыта закончилось трагедией: Оберин выбил Уилласа из седла, и конь наследника Хайгардена рухнул прямо на ногу своему всаднику, раздробив кости в крошево. Весть о случившемся долетела до замка быстрее воронов. Мейс Тирелл брызгал слюной от ярости, объявляя кровную месть Дорну и проклиная Мартелла. Но Оленна не кричала. Она вошла в покои внука, пахнущие маковыми каплями, села у постели и долго смотрела на его перебинтованную, теперь навсегда изуродованную ногу. Уиллас открыл глаза. В них не было слез, только глухая боль и стыд — стыд старшего брата, который должен был стать примером для маленьких Гарлана и Лораса, а теперь превратился в обузу. — Я подвел тебя, бабушка, — прошептал он пересохшими губами. — Я теперь калека. — Чушь, — отрезала Оленна, хотя её сердце впервые за долгие годы болезненно сжалось. — Твой отец — олух, а Оберин Мартелл — опасный дурак, который берёт силой, а не умом. Ты уступил ему в седле, потому что он старше и хитрее. Но ты, Уиллас... ты должен быть умнее их всех. Она мягко, но крепко сжала его здоровую руку: — Мечом махать могут и твои младшие братья. Гарлан вырастет отличным бойцом, Лорас — тем более, в голове у него всё равно одна солома. А у тебя осталась голова, Уиллас. Простор ведут к процветанию мыслями, а не турнирными копьями. Запомни это.

***

Каждый шаг давался Уилласу с таким трудом, будто он заново учился не ходить, а летать. Деревянная трость, обитая кожей, мерно стучала по каменным плитам галереи Хайгардена. Лоб наследника покрывала крупная испарина, но он упрямо отказывался от помощи слуг. Оленна сидела в тени раскидистого лимонного дерева, наблюдая за ним своим фирменным, непроницаемым взглядом. Она не бежала к нему с утешениями, и именно эта суровая вера бабушки давала Уилласу силы двигаться дальше. Травма лишила его ноги, но взамен обострила другое зрение. Уиллас внезапно для себя стал замечать то, чего не видел раньше за блеском рыцарских доспехов и фальшивыми улыбками придворных. Мир разделился на тех, кто искренне сопереживал его беде, и тех, кто втайне злорадствовал. Первыми, в ком он не усомнился ни на секунду, были его младшие братья. Гарлан — еще совсем юный, но уже рассудительный, часами сидел у его постели. Он не отводил глаз от уродливой ноги, не испытывал брезгливости. Именно Гарлан молча подставлял свое крепкое плечо, когда Уиллас падал во время первых тренировок, и в его глазах была лишь преданность. Маленький Лорас — по-детски бушевал и обещал «поехать в Дорн и вызвать Мартелла на поединок», как только научится держать настоящий меч. В его горячности было столько чистой, детской любви, что Уиллас впервые за долгое время искренне улыбался. Бабушка Оленна — её забота была завернута в колючие фразы, но Уиллас видел, как она лично проверяла состав маковых капель, чтобы лекари не отравили его, и как жестко она отчитывала слуг за любой жалостливый шепот за его спиной. Но были и другие. Стоило Уилласу выйти в обитаемую часть замка, как он начал кожей ощущать чужие взгляды. Собственный отец, Мейс Тирелл, навещал его с помпой, громко сокрушался на весь замок, но в его глазах Уиллас читал лишь уязвленное эго. Мейс видел в первенце не личность, а испорченную, бракованную вещь, которая больше не сможет блистать на королевских турнирах и тешить отцовское тщеславие. Среди кузенов и дальних родственников — вассалов Простора — Уиллас и вовсе заметил едва скрываемое торжество. На пирах, когда он тяжело опускался в кресло, до него долетали обрывки шепотков: — Хранитель Юга — калека… — Хайгарденом будет править хромой журавль… — Интересно, сможет ли он вообще зачать наследника с такой ногой? Некоторые кузены, из тех, что раньше заискивали перед ним, теперь смотрели свысока, мысленно примеряя на себя титулы, которые, как им казалось, Уиллас больше не сможет удержать. В их сочувственных улыбках сквозило ядовитое удовлетворение: «Ты был лучшим из нас, но теперь ты ниже нас». В один из вечеров, после тяжелой прогулки, Уиллас сидел у камина в покоях Оленны, растирая ноющую от сырости ногу. — Они смотрят на меня как на падаль, бабушка, — тихо сказал он, глядя на огонь. — Сир Селвин сегодня улыбался мне, а в глазах — чистый яд. Он думает, что Фassembly Роуз теперь завянет. Оленна отпила из кубка и холодно усмехнулась. — Пусть смотрят, Уиллас. Дураки смотрят на твою ногу, потому что дальше своего носа ничего не видят. Запоминай каждое лицо. Каждую ухмылку. Каждый жалостливый вздох. Это твой главный урок. Теперь ты знаешь цену их верности. Тот, кто радуется твоей слабости сегодня, подставит тебе подножку завтра. Уиллас поднял голову. В его глазах больше не было стыда — в них разгоралось опасное, холодное пламя. В этот вечер юный рыцарь окончательно умер. Вместо него рождался лорд-стратег. — Они думают, что если я не могу ходить без трости, то я не смогу ими управлять, — произнес он, и его голос впервые прозвучал твердо, как сталь. — Они ошибаются. Олейна на мгновение замолчала, а затем её лицо расплылось в едкой, чисто тирелловской усмешке. Она выразительно перевела взгляд с деревянной палки, на которую опирался внук, чуть выше. — Ты явно говоришь не о трости, — хмыкнула бабушка, и в её глазах блеснули опасные искры. — Так вот, внучок: детей делают не ногой. Уиллас от неожиданности густо покраснел, до самых корней волос. В свои юные годы он привык к суровости Оленны, но её прямота и площадной юмор Королевы Шипов всегда заставали врасплох. — Бабушка! — выдавил он, оглянувшись на двери, словно опасаясь, что слуги могли это услышать. — Что «бабушка»? — Оленна вальяжно откинулась на спинку кресла. — Твой отец, этот напыщенный индюк Мейс, имеет две абсолютно здоровые, толстые ноги, которыми он топает по замку, сотрясая воздух. И что толку? Ума ему это не прибавило. Род Тиреллов не прервется, пока у тебя работает голова и то, что пониже пояса. А с этим у тебя, хвала семерым, всё в порядке. Так что пусть эти шакалы шепчутся. Она подалась вперед, и её голос стал тихим, как шуршание гадюки в траве: — Они думают, что Хайгарден ослаб. Сир Селвин, лорд Редвин, эти прихвостни Флоренты... Все они ждут, когда мы оступимся. Дай им эту иллюзию. Пусть думают, что ты раздавлен и слаб. Мужчины глупы, Уиллас. Они измеряют силу шириной плеч и умением махать железкой. Пока они будут смотреть на твою хромоту, ты успеешь опутать их долгами, забрать их земли и переженить их детей так, как выгодно нам. Уиллас медленно перевел дух. Краска сошла с его лица, уступая место холодному, расчетливому спокойствию. Он посмотрел на свою трость, затем на Оленну и впервые за много месяцев по-настоящему, открыто улыбнулся — хищной, понимающей улыбкой. — Значит, мы заставим их плясать под нашу дудку, — тихо сказал он. — Даже если я сам плясать не могу. — Именно, — кивнула Оленна, удовлетворенная его реакцией. — А теперь иди к себе. Завтра приедут лорды Бесплодных Земель. Твой отец будет пить с ними вино и хвастаться урожаем, а ты сядешь рядом со мной. И мы посмотрим, кто из них разучился держать язык за зубами.