Эннеада. Союз Неба и Пустыни: песок, облаченный в солнце

Схватки усиливались с каждой минутой. То, что начиналось как волны тупой, глубинной боли, теперь превратилось в неумолимый ритм — накатывало, сжимало, выкручивало внутренности и отпускало лишь затем, чтобы через несколько мгновений вернуться снова. Сет лежал на боку, вцепившись побелевшими пальцами в край ложа, и дышал — часто, поверхностно, сквозь стиснутые зубы. Исида, сохранявшая пугающее спокойствие, склонилась над ним и осторожно разжала его пальцы. — Так ты сломаешь себе руки, — произнесла она ровно. — Анубис, привяжи ткань. Бог мертвых, бледный как луна, но действующий четко и без колебаний, перебросил через верхнюю балку полога две длинные полосы плотного льна. Концы их свесились вниз, и Исида вложила их в ладони Сета, заставляя ухватиться. — Когда будет схватка, тяни на себя. Это поможет. Сет кивнул — говорить он уже не мог. Новая схватка накатила, и он дернул ткань с такой силой, что балка над головой заскрипела. Из горла вырвался низкий, утробный стон, перешедший в сдавленный крик. Гор, стоявший у изголовья на коленях, стиснул его плечи и прижался губами к виску. — Я здесь. Я с тобой. Дыши, любовь моя, дыши. — Не могу… — выдохнул Сет, когда схватка отпустила. Лицо его блестело от пота, алые волосы прилипли к щекам и шее. — Я не могу… — Можешь, — твердо произнесла Исида, появляясь в поле его зрения. В руке она держала свернутый в тугой валик кусок мягкой ткани. — Открой рот. Сет повиновался, и богиня магии вложила валик ему в зубы — так, чтобы он мог кусать его во время схваток, не рискуя повредить язык или челюсть. Ткань на вкус была горьковатой — пропитанная каким-то укрепляющим снадобьем, — но ему было все равно. Время потеряло смысл. Схватки сменяли друг друга, каждая следующая — сильнее, дольше, болезненнее предыдущей. Сет висел на тканевых полосах, вцепившись в них так, что побелели костяшки; тело его выгибалось дугой, мышцы живота сводило судорогой, и каждый раз, когда боль достигала пика, из горла вырывался приглушенный валиком крик. Гор не отходил от него ни на мгновение. Он вытирал пот с его лба, шептал слова, которые Сет почти не слышал, но интонация которых — теплая, обволакивающая, полная любви — пробивалась сквозь пелену боли. Анубис держался в тени, у дверей, но Сет чувствовал его присутствие — напряженное, собранное, готовое прийти на помощь в любой момент. Прошло несколько часов — или, может быть, целая вечность, — когда Исида, проверявшая ход родов, внезапно замерла. Лицо ее, до этого сохранявшее профессиональное спокойствие, изменилось — Сет увидел это даже сквозь туман боли и усталости. — Что? — прохрипел он, выплюнув валик. — Что не так? Исида медлила лишь мгновение. — Ребенок лежит неправильно, — произнесла она, и голос ее прозвучал нарочито ровно. — Он не перевернулся головкой вниз, как я думала. Он идет ягодицами. Мне нужно развернуть его. Сет смотрел на нее непонимающе. Потом до него дошел смысл сказанного — и кровь отлила от лица. — Что значит — развернуть? — Я должна сделать это руками. Изнутри. — Исида уже омывала ладони в чаше с обеззараживающим отваром. Движения ее были быстрыми, точными, лишенными колебаний. — Будет больно. Очень больно. Ты должен держаться. — Мама… — начал Гор, но она оборвала его взглядом. — Держи его. И молись. Анубис подошел ближе, встал у ног отца, готовый помогать. Исида склонилась над Сетом и встретилась с его расширенными от страха и боли алыми глазами. — Кусай валик. И терпи. Сет подчинился. Валик снова оказался у него в зубах, и он вцепился в тканевые полосы с такой силой, что они затрещали. То, что произошло дальше, он запомнил фрагментами. Рука Исиды внутри него — прохладная, уверенная, двигающаяся с пугающей точностью. Давление — сначала терпимое, затем нарастающее, превращающееся в нечто, чему не было названия. Он слышал собственный крик — приглушенный тканью, но все равно разрывающий тишину. Чувствовал, как Гор прижимает его к себе, как Анубис держит за ноги, не давая вырваться. Чувствовал, как что-то внутри него поворачивается — медленно, мучительно, неестественно. А потом боль стала невыносимой — такой, что он перестал видеть, перестал слышать, перестал существовать как отдельное существо. Он стал болью. Он стал криком. Он стал бесконечной, разрывающей мукой, в которой не было ни начала, ни конца. — Есть! — Голос Исиды прорвался сквозь пелену. — Он повернулся. Он в правильном положении. Сет! Сет, слышишь меня? Теперь нужно тужиться! И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. Тот влетел в комнату — взъерошенный, запыхавшийся, с округлившимися от ужаса глазами. В руке он сжимал свиток, но сейчас было не до него. — Буря! — выкрикнул он, перекрикивая шум ветра. — Огромная буря идет на столицу! Она поднялась из ниоткуда, она… — он осекся, глядя на песчаные вихри, кружащие вокруг Сета. — Это он. Это его магия. — Сет! — Гор склонился над мужем, обхватывая его лицо ладонями. Песчинки уже кружились в воздухе между ними, царапая кожу, но он не обращал внимания. — Сет, посмотри на меня! Ты слышишь меня? Ты должен успокоиться! Твоя магия выходит из-под контроля! Но Сет его не слышал. Он висел на тканевых полосах, выгнувшись дугой от боли, и кричал — приглушенно, сквозь стиснутый в зубах валик. Его алые глаза, широко распахнутые, смотрели куда-то в пустоту, не видя ни Гора, ни комнаты, ни песчаных вихрей. Он был там — внутри себя, внутри боли, внутри хаоса, пожиравшего его изнутри. — Еще немного! — голос Исиды прорывался сквозь шум. — Я почти закончила! Держите его! Гор прижался губами ко лбу Сета, покрывая поцелуями его веки, скулы, уголки губ — все, до чего мог дотянуться, пока песок хлестал по лицу. — Пожалуйста, — шептал он, и его голос срывался от отчаяния. — Пожалуйста, любовь моя, успокойся. Вернись ко мне. Я здесь. Я держу тебя. Дыши со мной. Дыши… Он целовал его снова и снова, пытаясь пробиться сквозь пелену боли, сквозь вой магии, сквозь все, что разрывало Сета на части. И на мгновение — лишь на мгновение — ему показалось, что он достучался. Алые глаза сфокусировались на нем, и в них мелькнуло узнавание. Сет выплюнул валик и прохрипел что-то — кажется, его имя, — но новая схватка, самая сильная, самая страшная, накрыла его прежде, чем он успел договорить. — Тужься! — крикнула Исида. — Сейчас! Давай! Сет закричал. Этот крик был не похож ни на что, что Гор слышал прежде, — нечеловеческий, пронзительный, полный такой муки, что, казалось, сами стены храма завибрировали в ответ. И вместе с этим криком его магия взорвалась. Ударная волна прошла по комнате, сбивая с ног Анубиса и Тота, заставляя Исиду пригнуться. Песчаные вихри на мгновение сжались в тугой кокон вокруг ложа, а затем разлетелись во все стороны, выбивая остатки стекол из окон. Где-то вдалеке, над пустыней, буря взревела с новой силой, и ее песчаная стена, закрывшая полнеба, начала двигаться быстрее. А потом наступила тишина. Сет обмяк на подушках. Его тело, только что напряженное до предела, стало безвольным; руки выпустили тканевые полосы и бессильно упали вдоль тела. Песок в воздухе начал медленно оседать. Сет рухнул на подушки. Из его горла вырвался вздох — не боли, а облегчения. Такого глубокого, такого полного, что на мгновение он забыл обо всем. Исида выпрямилась. В ее руках, перепачканных кровью и слизью, лежал крохотный, сморщенный комочек — и этот комочек кричал, размахивая ручками и ножками, заявляя о своем прибытии в мир. — У вас сын, — произнесла богиня магии, и в ее голосе — впервые за все время — дрогнула теплая, почти материнская нотка. — Здоровый, сильный мальчик. Анубис уже протягивал ей чистую ткань и таз с теплой водой. Исида быстро, умело обтерла младенца — тот продолжал кричать, но теперь его крик звучал почти мелодично, словно песня. Затем она взяла тонкое льняное покрывало и бережно завернула ребенка. Гор смотрел на сына, и по его лицу текли слезы — открыто, без тени стеснения. Он протянул руки, и Исида вложила в них крохотный сверток. — Иди, — сказала она тихо. — Покажи ему. Гор подошел к Сету и опустился на колени рядом с ложем. Сет, все еще тяжело дышащий, мокрый от пота, с прилипшими к лицу волосами, повернул голову — и увидел их ребенка. Мальчик был необыкновенным. Кожа его — смуглая, но светлее, чем у Гора, — сияла теплым, золотистым оттенком, словно песок на рассвете. На голове темнел пушок — но не черный, как у Гора, и не алый, как у Сета, а глубокого, переливчатого цвета расплавленной бронзы, в котором смешались оба оттенка. Крохотные, идеально очерченные крылышки, покрытые мягким серебристо-золотистым пухом, были сложены за спиной, как у спящего соколенка. А когда младенец, успокоившись на руках отца, приоткрыл глаза, Сет увидел цвет, которого никогда прежде не встречал ни у одного бога, — не синий и не алый, но глубокий, грозовой фиолетовый, как небо перед великой бурей. Сет смотрел на сына — на их сына, на это крохотное чудо, созданное из их любви, их боли, их силы, — и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не больно. Скорее — как лед, тающий под лучами солнца. — Он прекрасен, — прошептал он сорванным, охрипшим голосом. — Он… он прекрасен. Гор, все еще плача, наклонился и осторожно положил ребенка на грудь Сета. Младенец, почувствовав тепло матери, завозился, прижался крохотной щечкой к бледной коже и затих. Сет поднял руку, чтобы коснуться сына. Пальцы его дрожали — от слабости, от пережитого, от переполнявших его чувств, которым он наконец-то мог дать имя. Любовь. Не та, что причиняет боль. Не та, что требует жертв. Просто — любовь. Чистая, всепоглощающая, безусловная. Он хотел прикоснуться к крохотной головке, к этому удивительному бронзовому пушку, — и замер. Его пальцы — тонкие, бледные, такие знакомые — начали рассыпаться. Не таять, не исчезать — именно рассыпаться. Золотистый песок, мелкий, как пыльца, заструился с кончиков ногтей, с фаланг, с ладони. Он падал на простыни, на ребенка, на руки Гора — и подхватывался ветром, который, казалось, возник из ниоткуда прямо в закрытой комнате. Сет смотрел на свою руку — на то, что осталось от нее, — и не мог понять. Не мог осознать. Только что он держал сына. Только что он был целым. Только что… — Сет?! — голос Гора прозвучал резко, испуганно. Он тоже увидел. Он вскочил, все еще прижимая ребенка к груди, и протянул свободную руку к мужу. — Сет, что происходит?! Сет перевел взгляд с рассыпающейся руки на лицо Гора. В алых глазах застыл ужас — не боль, не гнев, а чистый, животный ужас. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог — песок уже осыпался с его губ, с подбородка, с кончиков волос. Его тело теряло плотность, становилось прозрачным, золотистым, словно состояло из миллиона песчинок, которые теперь разлетались, подхваченные ветром. — Нет! — закричал Гор. Он бросился к Сету, схватил его за плечи — но пальцы прошли сквозь них, захватив лишь горсть песка. — Нет! Сет! Не смей! Не смей уходить! Исида метнулась к ним, но и она была бессильна. Она видела — видела магию пустыни, оплетавшую тело Сета, слышала песню бури за окнами и понимала: это не проклятие. Это не нападение. Это — зов. Древний, неумолимый зов пустыни, которой Сет отдал всего себя — и которая теперь забирала его обратно. Сет смотрел на Гора, на сына в его руках, на Анубиса, застывшего у дверей с лицом, искаженным мукой, — и пытался что-то сказать. Но губы его уже рассыпались песком. Только глаза — алые, полные слез — еще жили. И в них Гор прочитал то, что Сет не успел произнести. «Я люблю тебя. Я люблю вас. Прости.» Гор попытался обнять его — в последний раз, — но было поздно. Тело Сета рассыпалось окончательно. Золотой песок взметнулся в воздух, закружился воронкой, и ветер, ворвавшийся в распахнутые окна, подхватил его и унес прочь — к горизонту, где все еще бушевала песчаная буря. — СЕТ! Крик Гора прокатился под сводами храма — полный такой боли, такой невыносимой, разрывающей муки, что, казалось, сами звезды услышали его. Он стоял на коленях перед пустым ложем, где только что лежал его муж, его любовь, его жизнь, и держал в руках их сына. Крохотного, теплого, ничего не понимающего. Единственное, что у него осталось. Песчаная буря за окнами медленно, словно насытившись, начала стихать. Она уходила вглубь пустыни, унося с собой золотой песок — все, что осталось от Сета, — и ее гул постепенно превращался в тихую, печальную песню. Колыбельную, которую пела сама земля. В опустевшей комнате, среди оседавшей пыли и битого стекла, остались только трое. Гор, склонившийся над пустыми простынями. Анубис, застывший у дверей с лицом, искаженным мукой. И крохотный младенец на груди у Нефтиды, которая, сама не своя от горя, приняла его из рук Гора в самый последний миг — ребенок, который, сам не зная почему, вдруг заплакал.