Так бывает.

Я никогда не умел ходить тихо. Вся моя жизнь до этой школы была громкой, хаотичной, пахнущей дешёвым бензином из гаража отца и ветром с пустырей. Когда нас, троих оборванцев из муниципального района, швырнули в этот стеклянный загон для богатых деток, мне захотелось орать. Всё вокруг было слишком чистым. Слишком стерильным. Люди напоминали блёклые, одинаковые цветы под колпаком. Пока я не увидел его. Он сидел на третьей парте у окна. Идеальная осанка, застёгнутая на все пуговицы рубашка, бледная кожа. Отличник. Из тех благородных семей, что владеют этим городом. Но в его глазах, когда он смотрел на доску, было столько скрытого, зажатого страха, что у меня внутри что-то перевернулось. Мне безумно, до дрожи в руках захотелось сломать его границы. Вытащить его из этой оранжереи. Заставить его сделать хотя бы один глоток настоящего, грязного, живого воздуха. Три года я крутился вокруг него как ураган. Я бесцеремонно хватал его за запястья, тащил за собой, караулил у его огромного, холодного дома в сумерках. Он молчал. Почти всегда молчал, пряча руки в карманах дорогого пальто. Но я видел, как бешено билась жилка на его шее каждый раз, когда я оказывался слишком близко. Я чувствовал этот пожар. И сам сгорал в нём, не зная, имею ли право вообще прикасаться к этому фарфоровому мальчику. У него ведь была она — идеальная невеста, одобренная семьей. А кто был я? Сын автомеханика на старом велосипеде. Выпускной вечер душил меня. Я сидел в углу, пил это чёртово шампанское и понимал, что завтра всё закончится. Он уйдёт в свой идеальный мир, а я останусь на обочине. Когда он ушёл, я двинулся за ним. На крышу. Там был ветер. Он стоял у парапета, такой хрупкий и одинокий, что у меня перехватило горло. Я подошёл, закурил, сморозил какую-то глупость… И в следующую секунду мой мир взорвался. Он вцепился в лацканы моего пиджака. Его губы — сухие, дрожащие, отчаянные — прижались к моим. Это был поцелуй, в котором было столько боли и искренности, что я просто… опешил. Я испугался. Панически, до тошноты испугался того, что могу разрушить его жизнь, его будущее, его благородную семью. Я не нашёл ничего лучше, чем по-дурацки рассмеяться. Хлопнул по плечу. Сказал какую-то чушь и сбежал как трус. Пять лет ада. Пять лет я пытался заглушить этот поцелуй скоростью. Купил чёрный байк, летал по ночным трассам так, что ветер выл в шлеме, смывая воспоминания. Не смыл. Привкус его губ остался со мной навсегда. Я узнал, что он работает у отца, что скоро свадьба. И понял, что если не сделаю шаг сейчас, то сдохну от этого удушья. Мальчишник у элитного клуба. Я караулил его. Когда он вышел курить — бледный, с той же фальшивой улыбкой, — я просто отключил мозг. Подкатил, снял шлем. На его глаза навернулись слёзы. Я прижал его к стене и поцеловал. На этот раз так, как хотел все эти грёбаные пять лет. Жадно, голодно, отдавая всего себя. Сунул в его дрожащую руку визитку отеля. — Буду ждать тебя там завтра. Наступило завтра. Три часа дня. Я выжал газ до упора. Байк ревел подо мной как сумасшедший. Я летел по окружной трассе, ветер бил в стекло шлема, а в груди впервые за пять лет порхали эти чёртовы бабочки. Я спешил к нему. Я собирался влететь в этот номер, упасть перед ним на колени и сказать эти три грёбаных слова, которые должен был сказать ещё на крыше. Стрелка спидометра зашкаливала. Впереди резко затормозил грузовик. Свист резины. Удар. Холодный асфальт. Последнее, что я помнил перед тем, как небо над головой навсегда погасло, — это его лицо. И мысль: «Прости, отличник. Я опять… опоздал»....