Люди ненастоящего города

Мёртвая тишина закладывала уши. Казалось, в этот жаркий полдень молчали даже птицы. Поэтому большая чёрная муха, отливавшая синевой, лениво ползла по окну небольшого домика: три шажка вверх, пять вправо, три шажка вверх, пять в лево. Как беспечна была жизнь мухи в глазах человека, так и бессмысленным стал каждый большой шаг большого животного в маленьком мозгу насекомого. Но такой расклад действителен лишь до тех пор, пока их пути не пересекутся, и тогда маленькая хрупкая жизнь всецело принадлежит воле всемогущего господина. Но мы все думаем: «Боже! Муха? Что она нам сделает?» А ведь может именно этому хитиновому тельцу суждено в определённый момент сесть на ту или иную чашу человеческих судеб. Пара глаз сверкая блеском хризолита с нескрываемым интересом наблюдала за насекомым, но, спустя некоторое время, будто разочаровавшись в намерениях маленького существа, а точнее полного отсутствия так таковых, вернулась обратно к изучению страниц книги. Количество доступных фолиантов стремительно сокращалось, но уверенности в том, что он стал хоть что-то понимать в этой жизни не прибавлялось. С каждой прочитанной книгой росла уверенность, что он что-то упускает. То важное, из-за чего рушился карточный домик его собственных теорий по поводу Аварии, А, возможно, на тот реактор и правда села муха. Разочарованно отложив книгу с очередными заумными словами на чурбан, на пожухлые берёзовые листья, что остались после вчерашней сборки веников для бани, Тюрагай устало потянулся в плетёном из ивовых прутьев кресле. Так он часто засыпал, укрываясь как одеялом книгой, под свет керосиновой лампы и мельтешение ночных мотыльков. Здесь же, в пяти шагах от дома он готовил себе обед в небольшой летней печке. Всё, лишь бы не заходить домой, не вспоминать как хорошо было в детстве до Аварии, и не упрекать себя в том, что до сих пор он не смог найти ответ. Но научным изысканиям было уже тесно в маленьком деревянном доме: самодельный ветрогенератор на коньке дома уныло скучал в ожидании дуновения ветерка, а в ветвях рядом стоящей рябины поселилась сорока, свив гнездо из намотанной на дерево проволоки. Сколько он не старался, сколько не бегал в грозу по холмам, но ничего, кроме серого шума динамик его самодельного радио не рождал. В глубине двора прокричал петух, бросая клич срочного сбора для своих кур. За криком раздался треск неосторожно сломанной ветки и шорох зверя, что крался, выжидал. ─ Айра... ─ тихо позвал Тюрагай, вставая. Сочная высокая трава томно колыхалась перед домом под полуденную колыбель ветра. Хотелось смотреть на это движение вечно, перехватывать каждый новый изгиб стройных травинок. Но где-то здесь, в зарослях сирени или в непролазной загороди малины, затаился серый в рыжих подпалинах зверь. Сделав вид что поиски этой своенравной волчицы его никак не интересуют, Тюрагай почесал кончик своего усыпанного яркими веснушками носа. Неожиданно откуда-то справа донёсся шелест листьев, и сразу за ним большие мохнатые лапы сбили человека с ног пригвоздив к рыжей земле. Чуть желтоватые клыки опасно коснулись пульсирующей яремной вены, но тут же волчица как будто извиняясь принялась лизать его лицо. После нескольких неудачных попыток выползти из западни, Тюрагай обманным маневром опрокинул Айру наземь и вскоре уже победоносно сидел сверху, почёсывая её за левым ухом. ─ Кто у нас такой игривый? А? Сколько раз говорить, ты на моих кур клыки то не точи, ─ приговаривал он, вставая. ─ Ладно, в город пойдешь? Пожалуй, типичный житель какого-нибудь мегаполиса принял Айру за собаку, только очень большую собаку. Ну, конечно, четыре лапы, хвост метёлочкой, полная пасть клыков и семьдесят килограмм веса… Ну чем не собака? Даже многие городские так думали, с изумлением оборачивались и качали головой. Но это была волчица. Дикая волчица, которую ничего не держало здесь. Человек ничем не был ей обязан, она – ему. Но, тем не менее, их вместе держала дружба. Порой и между людьми такой дружбы не видать, как ясного солнечного света в безликую зимнюю ночь. Захватив с собой большой берестяной туесок, полный собранной поутру отборной малины, и нарвав целую охапку зелёного лука в дорогу Тюрагай вышел со двора. Мимо стайкой пронеслась гогочущая деревенская ребятня, расплескивая на бегу воду из различных ёмкостей, вёдер, ковшиков и просто кружек, утащенных со стола. Добежав до конца улицы и победно облив своих оппонентов холодной ключевой водой, они с такими же криками побежали обратно, но уже преследуемые своими друзьями с новой порцией воды. Так они будут носиться до самого заката, пытаясь захватить колонку противника, расплескивая по пути воду, и превращая улицу в непроходимые топи, пока их за уши не растащат по домам родители. Стараясь не привлекать внимания, Тюрагай обошёл место баталии по обочине. Айра же шуршала рядом невидимкой в кустах, шугая трусливых куриц, и заставляя собак заливаться завистливым лаем. Большую часть пути Тюрагай прошел босиком, оставляя смешные следы на влажной, местами хлюпающей земле. Дождей не было уже две недели и поэтому болото, распростершееся на полтора километра, между деревней, где он жил, и городом почти высохло. Это позволяло пройти напрямик, а не делать пятикилометровый крюк по асфальту, который от времени успел обзавестись старческими морщинами. Поглядывая на мелькавшую то тут, то там среди зарослей высокой болотной травы серую спину волчицы, Тюрагай задумчиво жевал по дороге зелёные перья лука, в сотый раз, размышляя о том, каким был бы город, не будь этой Аварии и вовсе. Как он мог идти сейчас по ухоженному микрорайону, ровному асфальту, глядя на ровный строй красных пятиэтажек, а не по болоту. Но вместо этого впереди маячили сломленные коньки крыш полусгнивших деревянных бараков. Как из заброшенной теперь школы, что белым обелиском выглядывала на небольшое озеро, выбегали бы веселые дети, разбредаясь по своим дворам. Но вместо этого лишь стайки одичавших собак носились по округе, разгрызая то последнее, что осталось после человечества. Не смотря на энтузиазм людей почти вековой давности, болото уверенно возвращало утерянные территории, даже захватывало новые. Череду размышлений прервал вскрик, который сразу заглушился всплеском воды и какой-то вознёй. Через мгновенье из зарослей травы выглянула Айра, сжимавшая в челюстях тушку ещё трепыхающейся дикой утки.  С длинной шерсти водопадом стекала на землю вода. Золотистые волчьи глаза искрились вселенским счастьем. Сомнений не было, она распотрошит эту утку при первой же возможности, а пока она будет гордо носить её в зубах, ревностно остерегая от людского посягательства. Тюрагай рассмеялся на всё болото и, потрепав волчицу по холке, принялся надевать стоптанные, латаные гудроном, кроссовки. Из всего пути он не любил именно этот участок от болота до Линии, до маленького кусочка Транссибирской магистрали, что разрезала его любимый город, словно хирургический скальпель, на хороших людей и асоциальных личностей. Где-то здесь среди черных, пахнущих сыростью, развалин в последний раз в пьяном забытии вздохнула его мать, как и множество других, кто оказался слаб душой перед вызовами новой реальности. Он так и не смог её спасти. Перешагивая через единственные не разобранные на металлолом железнодорожные пути, которые городские негласно прозвали Линией, Тюрагай помахал велодрезине, приближающейся с востока. Семейная чета, энергично крутившая велосипедные педали, весело помахали в ответ, а собака, сидевшая между ними на бочке, заливисто пролаяла, чем вызвала крайнее раздражение у Айры. Сегодня был базарный день и поэтому все жители окрестных деревень стекались в город, чтобы обменять свои товары, да встретиться со своими друзьями и родственниками. За Линией открывался уже другой город. На смену гнилым баракам пришли дома-свечки, шпилями выглядывающие через забор пятиэтажек. В этом районе жили в основном романтики на самых верхних этажах. Казалось бы, зачем подниматься на тринадцатый этаж (лифт давно отключили и разобрали на запчасти за ненадобностью), если вот, на окраинах, или в тех же ближайших деревнях стояли отличные домики? Бери – не хочу! Но что-то заставляло этих отчаянных психов мерить шагами бесконечные лестничные пролёты и терпеть такие неудобства. Впрочем, может ли это сравниться с поистине потрясающим видом, который открывается из окна? А ещё лучше взобраться на крышу. Да, да, на крышу. Сбросить вниз никому не нужные антенны, расстелить что-нибудь мягкое, лечь и просто наслаждаться небом. А ещё лучше, если это будет ночь. Чёрный бархатный лоскут неба, а на нём россыпи звёзд, маленьких, но столь далёких от нас алмазов. Да, до них не достать рукой, не допрыгнуть, даже если очень сильно хочется, но на крыше этой свечки ты всё равно будешь, хоть на пятьдесят метров, но ближе к этому бескрайнему небу. А если встать после бессонной ночи и вглядеться на восток? Лицезреть как далеко из-за горизонта рвутся на свободу лучи солнца и, словно булатные мечи древних батыров, кромсают царственную тьму на сотни меленьких лоскутков, опадающих невесомым дождём на стылую землю, словно тяжёлые слёзы бойца на могилку недожавшейся его матери. Где-то среди этих домов жила Унябей, в гости к которой он так и не решился напроситься. Каждый раз, когда Тюрагай думал о ней, мир начинал становиться нереальным, приобретать краски волшебства как в тех книжках о подростках, что десятками стояли в каждой школьной библиотеке. Свернув по знакомой тропинке, протискивающейся между тополем и захудалой березой, Тюрагай направился в сторону дома своей бабушки. Серые пятиэтажки, стоявшие по окраинам двора, утопали в изумрудной тени деревьев. И среди этого буйства зелени возле одного из подъездов выделялось нежно розовое облако пионов, любимых цветов его бабушки.  ─ Тюра! – звонкий девичий голосок неожиданно разорвал полуденную дремоту этого мира, а маленькие детские ручки цепко обхватили его ногу. – Тюра вернулся! Смотри, какую куклу мне бабушка сделала! Тюрагай потрепал маленькую девочку по головке, тормоша непослушные, с трудом заплетённые в косу рыжие волосы. Впрочем, сестра, сжимая в руках тряпичную куклу без лица в клетчатом платье и белом переднике, уже переключилась на Айру. Волчица была нисколько не против такого внимания, даже спокойно легла, подставив свой живот, и стойко терпела любые детские нападки. Тоненьким птичьим свистом скрипнули петли деревянной двери, выпуская из подъезда чуть сгорбленную старушку с синей жестяной лейкой в одной руке и витиеватой клюкой в другой. Увидев внука, она ахнула, выпустив полную воды лейку из вдруг ослабевших рук. -Иль… ─ начала было бабушка, но поймав гневный взгляд внука, осеклась. ─ Тюрагай... Вот молодежь, взяла себе в привычку прозвищами называться. Что вам старые имена то не нравятся? Только не надо мою Анечку никак называть. ─ Ба, опять ты ворчишь. Это наша жизнь и мы сами решаем, что да как. И сестра, когда подрастёт сама решит какое имя себе выбрать. ─ ответил Тюрагай, вздыхая. ─ Тюра! Я не хочу быть Аней! ─ сестрёнка, как всегда, вставила свои пять копеек. ─ Вот когда я умру, можете хоть чертями называться! ─ в сердцах воскликнула старушка. ─ Ты весь в отца пошёл! Тот тоже бесился постоянно. Бабушка отвернулась и сделала вид что повядшие от недостаточного полива пионы волнуют её больше, чем общество внука, вновь напоминавшего о нелюбимом зяте. ─ Ба, я вам тут малину свежую принёс, ─ Тюрагай всучил берестяной туесок в морщинистые руки. ─ Где там твоя лейка, сейчас устрою Ниагарский водопад твоим пионам. ─ Какой-какой? Ай, да-аа... ─ бабушка махнула рукой и уселась на деревянную лавку подле подъезда. ─ До самого вечера поди поливать будешь. Напора то и нет совсем. Видать всю воду из водокачки выхлебали по такой жаре, то. Эх, раньше надо было вставать ─ Или гидротурбину повело, ─ пожал плечами Тюрагай, взвешивая тяжёлую лейку в руке. ─ Сколько раз тебе говорил, дай колодец выкопаю. А ты всё отнекиваешься. Скоро и в твоём доме трубы прохудятся, что делать будешь? ─ А то, как говориться, уже не моя песня будет, ─ бабушка блаженно улыбнулась в ответ. Она сидела на деревянной лавочке перед своим подъездом и, с удовольствием выставив под жаркое солнце вечно мёрзнущие ноги в шерстяных чулочках, с умилением наблюдала за работающим внуком─ Жениться тебе пора. И Анечку заберёшь на воспитание. А то сидишь в своей деревне среди книжек, а женской ласки то и не знаешь совсем. Вот помру, что делать то будешь? ─ улыбаясь солнцу, мечтательно сказала женщина. ─ Ба! Ты опять за старое? Доживешь ты ещё до правнуков. Обещаю. ─ соврал Тюрагай, ибо это был единственный способ избежать ещё большей демагогии. Пообещав довольной бабушке, уже в мечтах нянчащей правнуков, непременно зайти вечером на табани, Тюрагай неспешно направился в сторону Базарной площади, исторического и культурного центра города. Айра получившая нежный поцелуй в холодный нос от Ани, шла рядом, весело виляя хвостом и сжимая в зубах уже окоченевшую тушку утки. У нее было определенно хорошее настроение. Базарная площадь, где ещё не так давно гуляли всю ночь, за свою долгую историю успела сменить множество названий. Когда-то она была площадью Свободы. Но кто давал эту свободу и что она из себя представляла ─ не понимал никто. В одно время это место называлось Соборной площадью из-за церкви, что была здесь когда-то построена. Но полуденное солнце теперь озаряло лишь облезшие стены некогда величественного сооружения. Веселые блики играли на осколках стекла, торчащих из разбитых рам. Сквозь чугунные решетки окон из полутьмы на этот мир глядели запыленные образа забытых святых в золочёных иконостасах. Никто не прикасался к этому зданию, всё обходили стороной, словно боясь разбудить древнее чудовище. А вдруг проснется? ─ Кирпичи! Кому кирпичи! Отменные кирпичи, хоть тресни! ─ разносилось по всей площади вместе с глухими ударами кирпичей. Низкорослый коренастый мужичок, над которым хотелось сразу сжалиться и вернуть ему потерянный гномий топор, стоял на небольшом деревянном помосте. На серых досках лежали аккуратными стопками разномастные кирпичи, изготовленные на местном заводе. Держа в руках небольшую записную книжку, он выдавал расписки покупателям что к зиме, когда выпадет снег, они смогут обменять своё мясо или бочонок мёда (смотря кто на что договорился) на некоторое количество кирпичей. В холодное время года было проще на санях транспортировать до места стройки тяжеловесный груз по убитым в хлам дорогам. Среди старинных зданий, полукругом окаймляющих площадь выделялся один трехэтажный бледно-голубой дом. На его стене, словно памятник чему-то родному до сих пор висела посеревшая от времени и дождей огромная вывеска «СЕВЕР» с которой свисали не тающие круглый год бетонные сосульки, угрожая упасть кому-нибудь на голову. Справа от входа в здание висел небольшой лист фанеры, куда горожане время от времени прилепляли свои объявления. Среди разнообразных бумажек выделялась одна, свежая, ещё не успевшая выцвести под лучами полуденного солнца. "Внимание! Завтра будем убирать сено на поле 3. Начнем, когда высохнет роса. Уборочным инвентарем (вилы/грабли) обеспечим. На обед квас, окрошка и мясо-капустные перепечи". Объявление ни к чему не обязывало, но в тоже время ясно давало понять, что своими силами они не справятся и будут рады помощи. За входной обитой железом дверью открывался мир полутемного затворничества, мир человека, который, казалось, не выходил из этого дома годами.  Айра громко чихнула, чуть не уронив свою добычу на пыльный деревянный пол. Поморщив свой чуткий нос, она демонстративно села у порога, где воздух был немного свежее. Мысленно отругав себя за непредусмотрительность и пообещав непременно извиниться перед подругой, Тюрагай стал пробираться сквозь лабиринт коробок и прочих непонятных конструкций в глубь лавки в поисках хозяина. Танцующая в редких солнечных лучах пыль несла в себе целый букет разнообразных ароматов от бензина до свежескошенной травы. Удивительно, как человек мог годами работать здесь. Да что там работать, жить в этой кататонии запахов. ─ А! Книжник! – несколько скрипучий голос как всегда неожиданно раздался из-за груды разнокалиберных коробок возле дальней стены. Тюрагай не любил это прозвище, прилипшее к нему, словно банный лист. Так назвал его Кион в тот момент, когда они вместе спасали книги из городской библиотеки от затопления из-за прохудившееся по весне крыши. Остальным горожанам, кроме горстки доживающих свой век стариков, судьба этих фолиантов была безразлична. Переубедить земляков что эта их история и без нее они станут никем не удавалось и по сей день. ─ Что с Караваном? ─ этот вопрос уже стал неофициальным приветствием в этом месте. ─ Слушай, двадцать лет прошло, ─ хозяин голоса, лысый мужчина лет сорока, больше похожий на медведя, вылез из своего завала, держа в руках небольшую коробочку. – А ты всё ищешь свои книжки! Не привозят их и всё тут. ─ А тебе какое до этого дело? Ещё десять лет, ты и мать свою забудешь. ─ Ишь ты! Без дня из яйца вылупился, а учишь беркута летать? Эти дураки готовы за детарин душу свою продать, – маленькие глаза требовательно смотрели снизу вверх на Тюрагая. ─ Только привозят всякую хрень. Ну вот что это за штука? Пол дня сижу разобраться не могу. На кнопку нажимаю ─ она светится. И провод в придачу. А на кой нам провод если электричества нет? Вот бы полезное что однажды притащили. А тебе всё книжки надо. ─ Гидротурбина на дамбе тебе на что? ─ Тюрагай в задумчивости наклонил голову в бок. ─ Отдай мне, а? Может теперь мне получится рабочее радио собрать. ─ А что в замен-то? Ай да бери... С тебя то и брать то нечего... ─ хозяин лавки почти швырнул бесполезный аппарат на прилавок. ─ Зачем тебе радио? Думаешь там за Кенером кому-то есть до нас дело? Брось ты эту затею. ─ Детарин изучать надо, ─ проговорил Тюрагай подходя к большой на всю стену карте мира. ─ зачем он им сдался? И что вообще творится там, за горизонтом? Вдруг мы не люди вовсе? Или Они не люди? ─ Пф, ─ усмехнулся мужчина, почесывая объемный живот через засаленную майку. ─ скажешь тоже. Торговля идёт, я доволен, а значит все довольны. Ну не хотят дальше Чажая нос совать, ну и не надо. Мне же меньше головной боли. В раздумьях Тюрагай мерил по карте пальцами только ему видные маршруты. По когда-то синей, а теперь обесцветившейся глади моря-окияна, по разноцветным фигуркам невиданных стран… Были ли они теперь? Сохранились ли эти названия, пропечатанные серыми буквами? Но главное, эта маленькая чёрная точка на севере огромной земли, она была жива. Жива и действительна, как этот день. В этой точке был сосредоточен он, Унябей, Кион, бабушка и сестрёнка… и все те, с кем он ежедневно виделся. ─ Книжник, ты же своими глазами видел… ─ устало промолвил собеседник. Он не искал ответов, он принял эту реальность и с удовольствием жил по её законам. Да, Тюрагай помнил зарево на полнеба и этот вой, что заблудился в кронах деревьев на долгие недели…

 ***

─ Э! лево руля, лево! Айсберг по курсу! Лево руля, лево! Ну, загребайте! Ааа… Нос лодки, сделанной из пластиковой бутылки, уткнулся в небольшой осколок кирпича. Но вскоре кораблик, как будто о чём-то поразмыслив и что-то для себя решив, а может ему просто надоело слушать надрывные вопли ребятни, накренился на левый борт и, грозя зачерпнуть ледяную мутную воду, выплыл на относительно безопасную середину большого ручья. Мальчик вприпрыжку бежал за своим корабликом, держа палочку-правилку наготове. Весь вчерашний день, пока шёл ливень, он строил это судно. Парус, полупрозрачные вёсла, чтобы всё было в точности также, как и на картинке. Вместе с ним бежали мальчишки со всей деревни, оглушая всех и вся на своём пути звонкими детскими криками… Внезапно время остановилось. Лишь на мгновенье. Но этого хватило, чтоб рассмотреть в деталях полёт пчелы, что так непозволительно медленно летела на незабудку, подбиралась к ней, словно в киселе. Слишком долго его нога не могла опуститься на землю. Но может, всё это было детским воображением? С того места, куда их вывел кораблик, как на ладони раскрывался почти весь город. Но не видно было зданий, впереди был лишь свет, ослепительное облако, захватывающее дух. Страх не успел просочиться в хрупкое детское сознание, импульсы нервных клеток были слишком медлительными, чтоб заставить тело хоть как-то обезопасить себя. Поэтому мальчик просто стоял и смотрел на чёрный смоляной столб дыма, клубами рвущийся с того конца города на невообразимую высоту. А кораблик, сделанный умелыми руками пятилетнего мальчишки, уплывал по одному ему видимой дороге жизни…